Захотелось рассказать об одном случае из моей жизни, связанном с В. В. Терешковой.
27 июля 1998 года я проснулся рано. Солнце светило через пыльное окно, по Мойке проплывал речной трамвайчик с экскурсией. "От ворот до ворот по высокому первому этажу - семья поэта занимала всего одиннадцать комнат" - этот текст экскурсоводы всегда произносили, проплывая мимо Мойки 12, а что они говорили дальше я так ни разу и не услышал - трамвайчик уходил вниз по течению и скрывался за мостом. Из еды дома была только горбушка черствого хлеба.
Выкурив найденный на лестнице хабарик я отправился на улицу в рассуждении найти пустые бутылки, сдать их и купить какой-нибудь еды. Это следовало делать осторожно, на бульваре на улице Желябова близ пивных ларьков бутылки собирать отнюдь не полагалось - там была чужая территория и за нарушение конвенции можно было получить костылем от бригадирши местных ханыг, рослой хромоногой старухи с пронзительными глазами цвета свинцового петербургского неба. Поэтому я решил поискать в дворах на улице Халтурина. Тогда ее уже переименовали в Миллионную, но мы еще не привыкли к новому названию и называли улицу по старинке.
На сдачу годились не любые бутылки, а только лишь пивные поллитровки из темного стекла, их почему-то называли "евробутылки".
Тихая охота шла плохо, мне удалось найти только две бутылки, они перекатывались в сумке, сиротливо звякали. Сумку эту мама когда-то сшила сама из какого-то полупрозрачного пластика, чтобы носить в ней работы при поступлении в Мухинское училище. Потом мы носили в ней картошку из магазина.
Уже отчаявшись найти хоть что-то, я оказался в третьем проходном дворе одного из домов на Халтурина. Двор бы абсолютно пуст, пахло кошками и еще жареной рыбой откуда-то - живот слегка подвело от голода. В глубине двора виднелась приоткрытая подвальная дверь - и я решил заглянуть туда.
Внутри было пыльно и почти пусто - стояла сломанная школьная парта. На стене почему-то висел фотографический портрет Валентины Терешковой. Какие-то озорники проделали в потрете дырку и вставили туда окурок Беломора - получалось, что Валентина Владимировна как бы курит. На парте сидел полосатый котик и умывался. Больше в подвале ничего не было.
Я повернулся к двери и хотел было выйти, как вдруг железная дверь с грохотом захлопнулась. Несколько секунд было темно, затем под потолком зажжужало, загорелась лампа дневного света. Терешкова на портрете ласково улыбнулась мне, беломорина в ее губах разгорелась, вверх поплыли колечки дыма. Котик открыл ромбическую розовую пасть и сказал: "Приветствую тебя, юноша! Я говорю с тобой по поручению моей хозяйки, Валентины Владимировны Терешковой и от ее лица. Видишь ли ты на этом столе книгу?" На столе действительно лежала книга, скорее даже журнал. На сером переплете значилось: "Книга учета". Котик продолжал "Возьми перо и напиши в книге свое имя! Так ты присягнешь моей хозяйке в верной службе и в за это она тебя отблагодарит, даст тебе в услужение множество воздушных духов, которые исполнят любое твое желание или прихоть в мгновение ока, научит невидимым проникать по ночам в жилища людей и узнавать их тайны, а также подарит тебе мешок волшебных бобов. Проглотив такой боб ты тотчас сможешь оказаться в любом месте земного шара, какое ты выберешь сам, хоть в серале османского султана, хоть в сокровищнице римских первосвященников. Ты каждый день будешь есть сливочное масло и курить самые лучшие французские сигареты "Житан" - такова щедрость моей госпожи и повелительницы" - так говорил котик и протягивал мне гусиное перо, и на парте уже стояла хрустальная чернильница, а Терешкова на портрете улыбалась все шире и шире, пуская танцующие колечки дыма под потолок. Затем она выплюнула горящий окурок, подмигнула мне и запела:
"Ой що ж то за шум учинився,
Що комар тай на мусі оженився!
Та взяв жінку собi невеличку,
Що не вміє шити-прясти, ні варити,
Що не вмiє з чоловiком добре жити"
В страхе я бросился к двери и принялся колотить по ней, что-то бессвязно выкрикивая, пока дверь не открылась и я кубарем не выкатился во двор. Бутылки в сумке разбились. Я побрел к арке. Вечерело.
Вытряхивая осколки в пухто, я увидел, что за ним стоят один на другом несколько ящиков, каждый был полон отборными евробутылками. Большую часть я сложил в сумку, все не влезло, так что мне пришлось прихватить также и один ящик.
Так я пошел в пункт приема. Приемщик, сумрачный одноглазый восточный человек, пересчитал бутылки, достал из сейфа, обклееного изнутри фотографиями голых женщин из какого-то глянцевого журнала, несколько влажных купюр. Где-то вдалеке звучала сирена пожарной машины. В 1998 году мне исполнялось 17 лет.