Алый закат — горький и душный. И ни души нет кругом. Не с кем посоветоваться, не у кого попросить помощи. Мой голос дрожит, пальцы не слушаются, отказываются складываться в нужный символ. Это — последнее заклинание, которое я знаю, и которое может помочь нам убраться отсюда. Но божественный символ молчит, остается холодным — будто это место выпило из него всю магию.
Горыныч уже не стонет даже: просто смотрит на меня, из последних сил сжимая в лапах лютню. Иван еще пытается сопротивляться — бормочет что-то зло, хмурится, тянется к струнам лютни — но и его надолго не хватит.
Кажется, еще немного — и... И все. Кошмар, в который затянуло нас троих, сперва выпьет до дна их, близнецов, заключенных в одном теле, а потом примется за меня. Я уже чувствую его липкие щупальца на своих висках.
Иван с Горынычем вздрагивают, обнимают себя кожистыми крыльями — будто пытаются закрыться от кого-то — а я чувствую, как из них по капле утекают остатки жизненной силы.
Я глажу их по волосам, ласково касаюсь чешуек на лбу, шепчу что-то успокаивающее, и вместе с этим судорожно пытаюсь придумать что-нибудь. Как назло, дельных мыслей нет. Все мои заклинания бесполезны: слишком хаотичны и совсем не про исцеление. Но я хочу, чтобы Иван и Горыныч — угрюмый, грубоватый человек и наивный, временами очень ранимый дракон — жили. Чтобы Горыныч снова дарил мне полевые цветы, а Иван пренебрежительно фыркал за это на брата и недовольно отворачивался. А потом все равно украдкой смотрел на меня у костра и будто невзначай отдавал мне часть своей порции яблочного пирога. Который я так люблю.
"Ньелле!"
Слово-заклинание само собой срывается с моих губ. Божественный символ на груди наконец робко теплеет, и дремавшая в моей крови сила течет к кончикам пальцев.
Поднимается ветер, и в его шелесте я слышу одобрение. Неужели светлый бог решил помочь своей блудной дочери? В груди приятно теплеет, а на душе будто становится спокойнее. Липкие щупальцы кошмара, оплетающие Ивана с Горынычем с ног до головы, дрожат.
Вместе с этим приходит осознание: одного слова недостаточно. Раньше мне никогда не приходилось сочинять заклинания, но теперь слово-связка так же легко слетает с моих губ, как и предыдущее слова-приказ.
"Эстэ!"
Божественный символ на груди нагревается сильнее, сияет так, будто я — настоящая светлая жрица, а не маг-недоучка, сбежавшая от матери до посвящения. Тьма колышется, дрожит и отступает. Я прикладываю раскрытые ладони к груди братьев, сжигая опутавшие ее щупальца.
"Ан'нэн!"
Последнее слово-подкрепление кто-то будто повторяет следом за мной. Ладони окутываются теплым мягким светом, прогоняя остатки тьмы, и братья наконец могут свободно вздохнуть.
Я прикрываю глаза, сосредотачиваясь на пульсирующем в груди теплом сгустке силы, что тонкой серебристой нитью тянется к братьям, и на всякий случай еще дважды повторяю молитву-заклинание. А когда открываю их, ловлю на себе укоризненный взгляд Ивана. И робко улыбаюсь в ответ, пожав плечами.
Надеюсь, он не сильно разозлится, когда окончательно придет в себя. В конце концов, почти все мои заклинания всегда срабатывают немного не так, как задумывалось.
