Друзья, 5 июля – день рождения Асты Давыдовны Бржезицкой. Хочу вас познакомить с её биографическими рассказами, записанными и опубликованными в 1993 году Вильямом Мейландом. И картинок на этот раз будет минимум. Приготовьтесь прочесть большой содержательный текст.
Вильям Мейланд. Под знаком Асты // Столица, № 35 (145), август 1993 года. – С. 63–65.
Аста Давидовна Бржезицкая – фарфоровых дел мастер. И при этом самая красивая и добрая женщина на сотни московских квадратных километров вокруг. Её любят собаки, птицы и люди. Но истинный масштаб её доброты и бескорыстия первые ощущают, пожалуй, больше. Чёрненькая старая Муха часто сидит у неё на руках и ревнует к любому посягательству на свою хозяйку. Большой чёрно-белый Зять менее привередлив и лоялен к окружающим, как истинный джентльмен. Он явно понимает своим дворняжьим чутьём, как сильно ему повезло на старости лет. Почти как булгаковскому Шарику (до того, как он превратился в люмпена) у профессора Преображенского.
На столах, книжных полках, за стёклами шкафов толпится фарфоровый народец и всякая мелкая «милота». По большей части это произведения разных лет самой Бржезицкой, но есть и миниатюрные создания её верной помощницы Гали Соркиной, которая с недавнего времени живёт за океаном, в Бостоне, и остро переживает эту разлуку.
Попадая на протяжении последних семи лет в дом Бржезицкой, я записывал её рассказы-воспоминания, которые, на мой взгляд, хороши сами по себе и служат прекрасным комментарием к её творчеству.
Итак, я сижу на диване, который зовётся «Шурик», а Аста Давидовна на диване, который зовётся «Уютник», и рассказывает:
Родилась в Пензе. Дед был миллионером. Жили богато. Был свой кучер – кафтан на вате и шляпа со стрижеными павлиньими пёрышками. Помню деревянные тротуары... Когда маму отправили лечиться от туберкулёза в Италию, я осталась жить у бабушки с дедушкой.
В Пензе напротив нас жил купец Калинкин. Пиво ещё было такое – «Калинкинское».
Самое первое моё воспоминание – мягкая бархатная травка в саду, а на ладошке лежит веское и словно напудренное яблоко. И ещё – как-то моя нянька бросила мне отрезанную на кухне голову селезня и сказала: «Иди поиграй». Я закричала. Это была первая встреча со смертью.
Дома я была кумиром семьи. В четыре года по-французски говорила лучше, чем по-русски. У меня была игрушка – овца в натуральную величину. Я с ней училась ходить...
В Пензе жил и брат деда Яша. Он был, извольте видеть, революционером и болел туберкулёзом. Когда дедушку начали грабить в 1918 году, он, обращаясь к Яше, спросил: «Ты этого хотел, Яша?» Позже, когда мы совсем разорились и уезжали в Москву, дед снова на прощанье повторил: «Яша, ты этого хотел?» А уже в 1937-м, когда арестовывали самого кашляющего и больного Яшу, дед спросил его в последний раз: «Яша, ты этого хотел?»
...В 1917 году мы поехали с отцом в Крым. Когда всех вывели из теплушки и повели расстреливать, отец дал кому-то золотой портсигар, и мы уцелели.
В Крыму жили в доме Сытина. Тогда там чуть ли не каждый день менялась власть – белые, красные, зелёные. Шли однажды под обстрелом из Алупки в Мисхор, и было общее ощущение НЕжизни. Когда подошли к дому, во дворе которого я несколько раз слушала через открытое окно игру Рахманинова, дворник сказал: «Уехал Сергей Васильевич...» Только белая занавеска в окне трепетала...
Из Крыма, который был полон богемной публикой, мы выехали в 1921 году первым же поездом и были в пути 24 дня. Шаляпин в эти годы где-то услышал канторский голос моего деда и устроил его солистом в хор Большого театра. Там же в кордебалете танцевала моя тётя.
…В 1922 году была премьера «Принцессы Турандот». Зима. На Арбате сахарные сугробы. На мне платок, повязанный крест-накрест. Я совсем мелкого роста и звёзды вижу из сугробов, как из ущелья. Помню вывалившуюся па улицу возбужденную после спектакля толпу зрителей. Все напевали вальс из «Турандот», у всех перед глазами ещё кружились маски. До сих пор познабливает, как это было прекрасно! Там тогда играли великие актёры – красавец Завадский, Мансурова, Щукин... Весь зал хохотал над их шутками, которые для тех зрителей не нужно было переводить с французского. Больше такого первозданного чуда театра я нигде не видела. А потом пошли партсобрания-заседания, и чудо исчезло.
В конце 60-х, когда я занялась своим фарфоровым театром, ходила на восстановленный спектакль «Турандот» 26 или 27 раз.
(Замечу в скобках, что лучшие произведения. Бржезицкой на цирковые, театральные и литературные сюжеты хранятся в Государственной Третьяковской галерее, Русском музее, Государственном музее керамики в Кусково, Всероссийском музее декоративно-прикладного и народного искусства, в десятках других музеев страны, а также в частных коллекциях России и США. – В.М.)
Вообще-то я мечтала стать цирковой артисткой. Цирк – моя страсть! Как говорил художественный руководитель цирка на Цветном бульваре Марк Соломонович Местечкин: «Цирк – чистое дело». Там нельзя сделаться «народным», если не можешь удержаться на проволоке или войти в клетку к Tигру...
...Мама ушла от отца к скульптору И. А. Менделевичу. К нему в подвальчик в Пименовском переулке любили ходить в гости артисты, художники, бывал Валерий Чкалов, который замечательно играл на биллиарде. Исаак Абрамович говорил Ардову: «Почему у тебя подмышка на лице?» А тот ему: «Заткнись, вождевый бюстгальтер!» (Менделевии лепил орденоносные бюсты больших людей.) Иногда и Александр Герасимов заходил. Но стучал в дверь и говорил: «Гуля, открой! Это солнце русской живописи идёт». Приходил Москвин и проникновенно пел под гитару «Прощайте, очи голубые...»
А кругом шла всеобщая борьба. Ахровцы ненавидели Слонима и Цаплина. Появлялись погромные статьи в газетах... Творческая атмосфера, одним словом. А я работала у Менделевича, а до него училась в Калининском училище у профессора Ланге. Потом открыли Суриковский институт, и мне захотелось туда поступить. И.А. сказал: «Я позвоню Грабарю». Чкалов ему ответил: «Я сам ему позвоню». И меня приняли без экзаменов.
Лепила я хуже всех. У меня же была школа Исаака Абрамовича! Начиная с носика, лишнюю глину убирала, как Микеланджело. А потом попала в группу, где были Кербель, Цигаль, Посядо... Ушла в работу с ушами, и мне не нужны были ни рестораны, ни прочие развлечения. Только бы полепить.
Когда в институт пришёл Александр Терентьевич Матвеев, я для него была худшей ученицей.
Год 1942-й или 43-й. Все лепят солдат с автоматами, раненых, а я принесла медведя с Татьяной из «Евгения Онегина». Александр Терентьевич заулыбался и сказал: «Это фарфоровая затея. Вы фарфором не интересуетесь?» И я заинтересовалась. Написала письмо на Дулёвский завод.
В Дулёво я жила в роскоши: у меня были доска и тюфяк. Туда из Москвы шла чугунка. Три часа ехать и восемь километров пешком с рюкзаком, с карточками, с пищей какой-то. Для балованной дамочки это была суровая жизнь, но я к ней припала и жила.
Впервые поехала на завод в 39-м. Возле чугунки стояла старушка из интеллигентных и грела руки. Я спросила, куда она едет. «А я пою по вагонам. Хотите я вам спою?» – «Что вы! Для меня одной?..» И она запела: «Подайте милостыню ей...» Жизнь прошла, а я до сих пор не могу без слёз вспоминать эту старушку. Я стала ей тогда совать какую-то еду, а она: «Что вы, что вы», – и ушла.
...В Дулёво были вековые тополя. Выше завода. И где-то в них был спрятан матюгальник, по которому однажды передавали концерт Мендельсона. А вокруг была трава, кудрявая мурава, и по ней ходили гуси. Их было больше, чем людей. Большие, белые, гогочущие. Одна улица называлась «Тюлевая» – во всех окнах были тюлевые занавески «на прямой пробор». Душа тогда была свежая...
Был на заводе замечательный человек, главный художник Пётр Васильевич Леонов. Совершенно необузданная личность. Причём не только с подчинёнными, но и с теми, кто выше него. Так вот, едем мы однажды по Антверпену, хлещет дождь. Подъезжаем к площади Ремесленников. Пётр Васильевич обращается ко мне: «Кому этот памятник?» Я отвечаю наобум: «Рубенсу». И угадала. Пётр Васильевич: «Скажите, чтобы остановили автобус... Идите все за мной!» Дождь, лужи, а мы идём. Перед самым памятником он вдруг падает на колени прямо в лужу – брызги во все стороны – и говорит: «Рубенс! Леонов перед тобой на коленях. Смотрите все!»
В Брюсселе мы с ним однажды пришли к собору. Служба уже началась. Павел Васильевич сказал, что неловко как-то входить с главного входа, пойдём лучше через боковую дверку... И мы все впёрлись прямо в алтарь. А мужики наши, как полагается, в велюровых шляпах, задние подпирают, деться некуда. Священник, увидев нашу делегацию, был в ужасе. Это был 1960 год, Всемирная выставка...
Был там у нас ещё один занятный человек – В.Р. Он пришёл на завод с Морфлота, загорелый, со сталью в глазах. Изъяснялся так: «Беспредметность, она не вызывает... Она может быть как в ту, так и в другую сторону». Или так: «Этот чайник меня сомневает».
Я была королевой Художественного фонда по пионерам. Например: пионерка стоит, а на руке у неё сидит бабочка, и всё это из мраморной крошки. Их тогда делали из бетона, а на сгибах – мраморная крошка, чтобы блестело. В комбинате меня просили: «Вы помогли бы делать менее интеллигентные лица, а то их не берут». На моей совести 20, а то и 25 пионеров.
Вышла как-то с мужем на зимнюю поляну в доме отдыха и вижу – вокруг все мои лахудры. Они, правда, были под снегом, но я их узнала.
Про худсовет, принимавший наших пионеров, говорили: «Будь готов!» – «К среде готов!». Мы работали бригадой, квадратно-гнездовым методом. Коля начинал каркас, Галя ставила на ноги, ну а я наводила марафет. Кто гудит в горн, кто бьёт в барабан... Входит худсовет и с порога говорит: «Всё принято. Нам тут делать нечего». Только интеллигентные лица их огорчали.
Чего греха таить, сделала когда-то и «Семью Ульяновых». Потом говорили, что это «самая интеллигентная работа в области вождя». У меня эту «семью» восемь раз купили. Ещё была в 1951 году композиция «Дружба во имя мира» с надписью сзади – «Государственный Дулёвский фарфоровый завод имени газеты «Правда»...
В 40-х годах я лепила портрет партизанки Нины Созиной. Это было в санатории «Партизан Украины». Лето, жара. Мы пошли с ней под душ. Нине было 17 лет. Нежная девушка, а на теле живого места нет от шрамов – ножевые и пулевые ранения. Она была снайпером. Читали «41-й»? На глазах у неё и ёе брата повесили их маму. Они убежали в лес и вышли к отряду Ковпака. Глаз у неё был верный, убивала она хорошо. А однажды после её выстрела выбежал на поляну белокурый хорошенький мальчик-немец. Он держался за живот, и она его пожалела, даже заплакала и пошла к нему. А когда увидела, что он достаёт револьвер и целится ей прямо в грудь, убила его. «Я мундирчик с него сняла, – поделилась она со мной. – Как вы думаете, выйдет мне юбка или костюмчик?..» Потом через много лет я её снова встретила и подарила ей её портрет. Она вспоминала войну, как светлое прошлое.
Как-то раз, когда я принесла на худсовет свою «Леду», мне председатель сказал: «Ты её на совет не ставь, ты мне её лучше подари. Всё равно отклонят...»
А когда на совете увидели мою корову с крыльями, то спросили: «Где это вы видели такую?» А я ответила, что это наша советская порода. Она зимой, когда кончаются корма, улетает в жаркие страны...
Рассказы Асты Давидовны следуют один за другим – смешные, печальные, страшные. И все они про неё, и про нас, и про нашу уникальную и совершенно отдельно взятую жизнь. Фарфор же блещет и переливается на полках и столах всеми цветами радуги – корова с крыльями, пышнотелая Леда, изящный Моцарт и дама с клавесином, известные актёры в ролях, полный набор животных и птиц, соответствующих восточному календарю... Все это прекрасные и хрупкие знаки вечности, помеченные весёлой подписью «АБр» – Аста Бржезицкая.
Подписывайтесь на мой канал, давайте о себе знать в комментариях или нажатием кнопок шкалы лайков. Будем видеть красоту вместе!
#явижукрасоту #ясчастлив