В воображаемой антологии русских поэтических «Памятников» на почетном месте находится коротенькое восьмистишие Владислава Ходасевича: «Во мне конец, во мне начало. / Мной совершенное так мало! / Но все ж я прочное звено: / Мне это счастие дано. // В России новой, но великой / Поставят идол мой двуликий / На перекрестке двух дорог, / Где время, ветер и песок».
Ходасевич действительно стал необходимым звеном, соединяющим русскую поэзию даже не XIX-го, а еще XVIII столетия – «Не ямбом ли четырехстопным, / Заветным ямбом, допотопным? / О чем, как не о нем самом ‒ / О благодатном ямбе том?» ‒ и поэзию XX-го и, не побоимся этого слова, даже будущих веков. Русская словесность для него, сына поляка и еврейки, была естественной средой обитания, недаром, кроме стихотворчества, он столько занимался литературной критикой и литературно-биографическими изысканиями. Его биография Державина, опубликованная в 1931 году, доселе не потеряла своего значения. Большую ценность представляют его пушкиноведческие исследования. Увы, большую целостную книгу о Пушкине он не успел написать по причине относительно ранней смерти. Его мемуарная книга «Некрополь», посвященная поэтам и писателям-современникам (Есенину, Сологубу, Горькому, Брюсову etc.), является одним из высших достижений русской non-fiction прошлого столетия.
Ходасевич был умным, тонким, иногда желчным, всегда проницательным человеком и писателем. Что касается поэзии… Достаточно этих шести строчек, чтобы уже пройти «путем зерна» (название одного из его сборников), чтобы прорасти и остаться навсегда: «Было на улице полутемно. / Стукнуло где-то под крышей окно. / Свет промелькнул, занавеска взвилась, / Быстрая тень со стены сорвалась ‒ / Счастлив, кто падает вниз головой: / Мир для него хоть на миг – а иной».
Из поэтов эмиграции (правда, Ходасевич уехал из Советской России не сразу, только спустя пять лет после революции) он по праву занимает одно из первых мест. А может быть и вовсе самое первое место. Это при том, что практически все лучшие стихи Ходасевича написаны за пятилетку 1922-27 годов. В последние 12 лет жизни поэт уступил место критику и исследователю. А выбор наш сегодня такой:
Люблю людей, люблю природу,
Но не люблю ходить гулять,
И твердо знаю, что народу
Моих творений не понять.
Довольный малым, созерцаю
То, что дает нещедрый рок:
Вяз, прислонившийся к сараю,
Покрытый лесом бугорок…
Ни грубой славы, ни гонений
От современников не жду,
Но сам стригу кусты сирени
Вокруг террасы и в саду.