Порой забредешь в какой медвежий угол – весь в ухо превращаешься. Осторожничаешь, значит. Идешь в узёрку, да приглядываешь, где у зверя здешнего колоброды, столовы, да постели учинёны. Чаще-то приметки те в разброд идут, а бывает, что на одном пригорке целый набор звериного домостроя красуется. Как-то в верховьях Киалимчика, точнее его правого рукава, что по логу меж Круглицей и Тремя Братьями петляет, занесло меня в кладониевый пихтарник.
Никаких других деревьев здесь нет, разве что чахлая рябина в подлеске. А чего бы ей не чахнуть? Вокруг темень. День стоит, а будто ночь, точнее время перед рассветом. В прогалах стволов дымка висит, за папоротник бахромой призрачной цепляется, колени студит, пряди волос влажнит, глаза колит… И без того сумрак, а еще и щуриться приходится. В прищур гляжу, эвон, чернота-то на комлях пихт узорами расписана – это и есть кладония бахромистая, лишайник то бишь ветвистый, вперемежку да поверх стволов с другими лишаями – цетрарией, пармелией, уснеей, да ксанторией. Уж больно те лишаи чистоту среды уважают, видно ее тут полно, коль их бирюзовый ажур от самых корней до поднебесных крон деревья опутал.
По южной стороне деревьев ветки аж до земли клонятся, а по северу – сучья голые, а то и вовсе кора голышом до кроны мается. Вот где, зверю-то забава. Казалось бы, какой болван будет пихту жрать? Ан нет, захаживают гурманы в чернолесье «и коркой» смолистой себя побаловать. Сохатые столуются, поди-ка с телками, да детворой, хотя низовых, по росту молодняка, заедей пихтовых не видать. Надо ж, как, стволы-то обмочалили – прощайтесь пихтушки с жизнью. Умеют сохачи древесину шкурят, поди-ка любой плотник позавидует. Подойдет лось к дереву, отклячит нижнюю губу, зубы в ствол упрет, да как резанет ими до луба и, ухватив пластину коры тянет ее, покуда та не лопнет наверху. И ведь нигде посорку не видно, всё под чистую подъедает. Лишь сверху со ствола объедки свисают, а как мочало то подсохнет, так в кудри свивается, вот тогда и получается странная картина. Будто кто гигантским гребнем лес чесал, только снизу-вверх.
Глянь-ка, парикмахер-то тут не один работал, но тот пихтушки сверху-вниз расчесывает. Видать не понравилось косолапому, что в его угол копытца наведывались, да еще такой разбой в деревах навели. Вот и поставил почти на каждую лосиную поедь медведь свою засеку. Ох и ворчал поди-ка мишка? А то ведь и представить трудно, как бы он сто деревьев когтищами молча скоблил, так просто, вроде как за компанию, чтобы пихтач угробить? А заодно с десяток муравейников истребил, в отместку кабанам, которые на сих куполах валялись, да в лосином ресторане покопы устроили. Почву-то лоси возле своих «шведских столов» растоптали, вот оголенки те кабаны и приметили, пятачками вспороли, чего нашли, то и слопали. Хозяину ох как этот банкет не понравился. Мишка по-хозяйски в пихтарнике порядок навел, по-своему, значит. Вензеля по камбию расписал, гнезда мурашей-сторожей порушил, лесины-гнилушки покрушил – личинок короеда-типографа в дранощепинах искал, а напоследок рябиной с обломанных кустов заправился, оставив на отмели Малого Киалима визитку в виде жидкой лепехи. Мол, вот вам, копытное отродье, еще раз сунетесь, фарш из вас сделаю, пельменей настряпаю и будет вам таверна «Лосиная горка».
Бегом я от того «фастфуда» бежала, перепрыгивая лепехи, да косясь на дырявые мурáвьища. В доме на Киалиме дух только и перевела. Что ж, каждому свой угол полагается.
Марина Середа