«Открыл Всевышний уста ослицы, и сказала она Биламу: “Что я сделала тебе, зачем ты бил меня три раза?”» (Бемидбар, 22:28)
(Буквально сказано «Ты стукнул меня три регеля». В данном случае слово регель переводится как «раз» – прим. пер.). Комментирует Раши, что это был намек: ты собираешься уничтожить народ, который празднует трирегеля в год? (Имеются в виду три праздника – Песах, Шавуот и Суккот.)
Это непонятно. Из всех 613 заповедей упоминаются трирегеля?
Билам желает уничтожить народ, корни которого – трое праотцов и святые колена Всевышнего; народ, который Сам Всевышний назвал «сын Мой, первенец Мой, Израиль», «любимы сыны Израиля, которые названы сынами Творца»; народ, который провозгласил: «Будем исполнять и внимать», и ему была дана Тора, великий дар Всевышнего… И из всего этого Биламу говорят лишь: ты желаешь уничтожить народ, который празднует три регеляв год?!
И почему они здесь называются «регалим»? Конечно, в Торе сказано: «Три регеля празднуй Мне в году» (Шмот, 23), но речь идет о заповеди подниматься в Бейт а-Микдаш пешком, ногами (регель букв. означает «нога»), как сказано в барайте: «Три раза в год народу Израиля было заповедано подниматься пешком, как комментируют строку из Шир а-Ширим: “Как прекрасны твои ступни в обуви” – как прекрасны ноги сынов Израиля, когда они поднимаются во время регалим в Бейт а-Микдаш».
Но ведь во времена пребывания народа Израиля в пустыне, в поколении Билама этого еще не было. Почему же сказано именно об этом?
Кроме того, непонятно, почему наши мудрецы дали именно такое название этим праздникам, несмотря на то, что в их время эта традиция прекратилась. Несмотря на это, они пишут: «Человек обязан очистить себя во время регеля» (Рош а-Шана, 16б); «Шмини Ацерет – это отдельныйрегель» (Сукка, 47б). А также в молитве: «И дай нам в наследие святость Шаббата, почет праздника (моэд) и веселье регеля» (Брахот, 33б).
Все это было мне непонятно, пока я не вспомнил одну известную историю. Великий иерусалимский праведник и мудрец Торы рав Арье Левин однажды в канун Шаббата зашел домой к великому раву Хаиму Берлину и услышал, как тот нараспев читает Шир а-Ширим. Когда он дошел до строки «Как ты прекрасная, моя любимая, как ты прекрасна! Глаза твои – как голубки», из его глаз полились слезы. Рав Арье разволновался и спросил своего учителя, почему он плачет.
Тот рассказал ему: «Когда я был главным раввином Москвы, однажды ко мне пришел человек и попросил поговорить с ним наедине. Он рассказал, что у него родился сын, и он просит меня быть моэлем. “Замечательно! – говорю я ему, — но только к чему такая секретность?” Он ответил, что занимается продажей церковной утвари, икон и прочего, и ни в коем случае нельзя, чтобы узнали, что он – еврей.
Я посоветовал ему отпустить в тот день всех слуг, и мы сделали обрезание. Я был моэлем, а отец ребенка – сандаком. Я попросил, чтобы через три дня мне сообщили, все ли в порядке с малышом.
На третий день он пришел, с деньгами в руках. Я отказался получить плату за заповедь. “Если желаете, — сказал ему, — “заплатите” мне ответом на вопрос. Если еврей уже отдалился от своих традиций, держит свое еврейство в секрете, занимается продажей предметов авода зара, то что заставляет его рисковать своим положением и заработком, чтобы сделать сыну обрезание?”