Завидую людям, которые при удобном случае могут спать хоть до обеда. Вот бы так, рассуждаю иной раз про себя, когда вымотаешься на работе и особенно остро ощущаешь потребность в восстановлении сил, вот бы так давануть часов десять – и ты опять как огурец.
Голова звенит чистотой январского льда над проточной водой, грудь распирает от ощущения собственного всемогущества. В такие мгновения человек напоминает бочку с забродившей брагой, чья неуемная энергия готова сорвать клепаные обручи и разметать составляющие корпус деревянной емкости лотошки. К сожалению, с возрастом такое состояние испытываешь все реже. То ли силы убывают, то ли копить их не словчился. Кто его знает! Однако, с другой стороны, мне кажется, и, слава Богу, что не умею дрыхнуть целыми днями. Хоть в праздники, хоть в выходные встаю, как и прежде, затемно. Как говорили в деревне, с петухами. И есть особенная прелесть в этом пробуждении: тело, движения твои еще скованы, а сознание с жаждою утомленного путника, приникшего к источнику, ловит первый рассветный луч, с которым в сердце проникает упоительное наслаждение от увиденного. Как жалко, думаешь в подобные минуты, что люди пропускают мимо себя настоящую красоту: алый проблеск на фиолетовом полотнище небосвода, гаснущую звезду, еще редких прохожих, и троллейбус, нехотя разгоняющийся в новый день. Все это вместе вливается в твою душу, переполняет ее, будто низвергающийся поток дождевой воды, и ты понимаешь, какое это счастье – жить на свете, чувствовать землю и город, и верить, что завтра, Бог даст, опять все увидишь и скажешь про себя: как здорово просыпаться утром!
Нет, правда, я даже в армии, где, казалось бы, каждая частичка солдатского сознания со способностью губки впитывает в себя неистребимую потребность в отдыхе, даже там, в казарме, умудрялся просыпаться за несколько минут до команды «Подъем!» Я с усмешкой наблюдал, как спят соседи по койкам, досматривая, судя по заключенным в объятия подушкам, сладострастные сны, но в душе поругивал себя за особенность своего организма и, естественно, не подозревал, что когда-нибудь стану гордиться этой пещерной привычкой. Почему? Со временем, оказывается, начинаешь испытывать некое чувство превосходства над теми, кто прохрапывает не только рассвет, но и всю первую половину дня. Утренняя свежесть, как земля, питающая дерево соками, наполняет твою голову свежими мыслями. Не зря же, утверждают в народе, это время суток самое мудрое. Потому-то большинство толковых руководителей, созидателей любят приходить к себе на работу прежде других. Есть в этом распорядке, в таком существовании своя поэзия, своя романтика, напрочь отсутствующая в диванном лежебокстве. Последнее, как правило, становится уделом людей пустых, а значит – бездарных, персон распущенных и невоспитанных. Серьезный человек пунктуален даже в мелочах. Для него выпорхнуть из-под одеяла на заре так же элементарно, как вымыть за собой посуду, погладить брюки, начистить туфли. Люди, оправдывающие свою расхлябанность и неряшливость, неестественно карикатурны, напоминают пластилиновых персонажей из мультфильмов, боятся настоящего дела, особенно, если оно до седьмого пота. Для них главная цель – состояние покоя. Эдакая поза валуна: мешаю? – объезжай.
Однажды я пораскинул мозгами: что в действительности заставляет меня вставать в несусветную рань? И пришел к выводу: всему причиной – деревенское детство, крестьянская заповедь, благодаря которой до сих пор хоть в чем-то похожу на нормальных мужиков.
Лето
Дом наш стоял на возвышении, посреди деревни, выбиваясь из общего ряда. Колодцев рядом не было. Воду с отцом чалили из родника, под горой – туда и обратно почти километр. Потому отношение к воде было подобострастное – ни капли зря не расходовали.
Родители работали учителями в начальной школе. Получали за свой труд гроши. Выручали нас исключительно свое хозяйство и огород.
Лето для меня начиналось с того, что надо было натаскать из речки воды для полива, а потом полоть грядки. Бабка будила рано:
– Вставай, внучек, по холодку легше, чем в жару.
Я мычал, словно отлученный от вымени телок, прятался от назойливого голоса под одеялом. Хитрая бабка прибегала к испытанному способу моего пробуждения:
– Вставай, – уже повелительно чеканила она слова, – а то цыцки, как у девки, вырастут, и в армию не пойдешь.
Угроза превратиться в прямо противоположный пол и не носить погоны катапультой выбрасывала меня из теплого гнездышка. Я шлепал в сени, вступал в огромные галоши и открывал дверь во двор. Во дворе тянуло приятной прохладой, особенно – в тени дома. Из-за речки доносился скрип тележных колес – кто-то уже спешил в делянку за дровами, воздух дырявили жужжащие пчелы. Периодически рвал свои голосовые связки наш петух огненно-рыжего окраса, гордо взирающий вокруг поверх куриных голов.
Я семенил по узкой тропке к туалету, но не входил в него, а замирал рядом с серой дощатой коробкой, обдавал покрытую росой траву таким же прозрачным горячим содержимым детского животика. Над искрящимися лопухами поднималось облачко пара и растворялось, как папиросный дым в зеленой отцовской пепельнице.
Родители занимались текущим ремонтом школы, без конца мотались в райцентр в роно, поэтому значительная часть домашней работы лежала на нас с бабкой. До обеда мы торчали в огороде, вырывая из ненавистных грядок ненавистные сорняки. В обед бабка отдыхала, а мне дозволялось сбегать на пруд, где происходила очередная встреча с мальчишками. Каждый рассказывал, какой работы и сколько осталось. Но раньше вечера, с разницей в час-два, все равно не собирались. И вот тогда, забыв про траву и колку чурок, про ведра с водой и мытье полов, изнуренные вполне взрослым трудом, почти дотемна не вылезали из пруда. Плескались до посинения. Затем разводили костер, и уже под звездами, стуча зубами, рассаживались на корточках вокруг огня, подставляя под жар пламени обтянутые кожей ребра. Самый запасливый разворачивал майку, в которой ждали своего часа несколько ломтей черного хлеба, добросовестно натертых чесноком. Мы ломали эти ломти, деля на всех, глотали, почти не разжевывая, и лихорадочно нагнетали ладонями воздух в раскрытые трубочками рты: чеснок жег десны, язык, все горло. Может, потому и хворь не брала?
Лето казалось каким-то особенным временем года, бесконечно длинным, завораживающе таинственным. Мы бредили путешествиями и приключениями, но никто из нас отродясь никогда не был даже в пионерлагере. Ради призрачного ощущения дороги готовы были ни свет ни заря отправиться на Лесное озеро, которое находилось километрах в восьми от нашей деревни в глухой чаще. Карасей там было немерено, но взрослые туда не совались: говорили, еще в гражданскую то ли красные, то ли белые утопили там кучу народу. С тех пор утопленники, если приблизиться к берегу ночью, хватают каждого за ноги и волокут к себе на дно. Мы испытывали себя сидением у зловещего водоема до самого рассвета, а днем категоричные в оценках поведения своих детей родители устраивали каждому такую трепку, что мы целую неделю не смели совать со двора носа. Это лишение свободы было самым страшным наказанием.
Но вот прополоты грядки, радующие глаз чистотой и опрятностью. И тут начинается не менее тяжелая работа – заготовка сена. Прежде всего, потому, что вставать приходится очень рано. Ничего не поделаешь: высушит солнце росу на траве – замучаешься ее косить. У меня коса еще маленькая, почти вполовину взрослой. Но, если хорошо ее отвести от себя, ширина между валками получается такой же, как на родительских загонках. Одно плохо: чем выше встает солнце, тем яростнее атакуют тебя слепни. Выход один – работать в рубашке. Жарко нестерпимо, пот в три ручья льет, зато кровососы не так достают.
Косовица продолжается часа три. Кажется, все тело обмазано маслом. Горло пересохло, как после длительного бега. Нет сил ни в руках, ни в ногах. Но надо держаться, не подавать виду. Да только как его скроешь? Пот заливает глаза нещадно, после нескольких взмахов косой приходится протирать глаза. Делать это надо быстро, чтобы не потерять темп, взятый родителями. Наконец, словно награждая меня за мое упорство, мать подает голос, обращаясь к отцу:
– Хороший нынче травостой. С молоком зимой будем. Тем более, помощник старательный.
Отец останавливается, упирает черенок в землю, проводит по полотну косы ворохом травы, достает из-за голенища брусок. Вжик-вжик, вжик-вжик. Даже на солнце искры видны. Чего же я не точу? Хоть какой отдых.
– Не устал? – спрашивает отец, когда я беру у него точило. – Может, отдохнешь? – и хитро поглядывает на мать.
В ответ я мотаю головой – язык во рту не шевелится, прилип, как зимой к железу.
– Ну-ну, – многозначительно произносит отец, и, покряхтев, продолжает загонку.
Солнце жарит уже не в бок, а в голову. Сверху. Трава сделалась сухой, срезать ее все труднее.
– Все, шабаш на сегодня! – раздается долгожданная команда отца. – Отдыхаем – и домой.
Я валюсь в тени кустов вконец обессиленный. Стрекочут кузнечики, пахнет ягодами. Сердце, кажется, того и гляди, выскочит из груди. Но постепенно оно успокаивается и по телу разливается приятная истома.
Мать опускается на колени, обтирает лицо платком, обмахивается им, создавая подобие ветерка.
– Проголодались? – обращается она, наконец, к нам обоим и извлекает из старой сумки бутылку с молоком.
– Я сначала покурю, – спокойно отвечает отец. – Давайте сами.
Я прикладываюсь к бутылке и ощущаю теплоту не успевшего прокиснуть молока. Такое ощущение, что в меня вливаются силы. Пил бы и пил. Но я не один. И приходится останавливаться. Следующей прикладывается мать, последним – отец.
– Хорошо! – восклицает он, – опустошив остатки бутылки. – Не зря поработали. Когда еще такое удовольствие получишь?
– Недолго ждать осталось – до завтра, – смеется мать.
И мы смеемся вместе. Усталые. Потные. Искусанные слепнями. Но – счастливые.
Уже в августе нестерпимо хотелось в школу. Недели за три до 1 сентября родители подводили своеобразный итог домашней поденщины: заработал я на обновку или нет? И когда выносилось символическое решение в пользу покупки, ликованию души не было предела.
Вскоре отутюженные брючки и пиджачок красовались на видном месте, уложенные на столе в стопку учебники источали запах свежей типографской краски. Она кружила голову и будоражила воображение. Впереди были долгие месяцы учебы, страстное желание приблизиться к взрослости еще на один год. И мы понимали, что этой возможности обязаны такой же долгой передышке – летним каникулам, которые превращались в калейдоскоп труда и незатейливого ребячьего развлечения. И еще неизвестно, чего там было больше.
Осень
В начале августа еще продолжается буйство зелени, но она уже не имеет прежней свежести. В один из дней ты к удивлению своему замечаешь, что в природе наметился едва уловимый поворот. Огуречные побеги на грядках просели, потускнела картофельная ботва. Кроны тополей испещрены первой желтизной. Лопухи и подорожник покрыты слоем пыли. Все указывает на то, что начался период угасания растений – печальный и тревожный.
Мы весь день режем выдерганный и просушенный на грядках лук, убираем мусор. Остались на огороде свекла да капуста, за которую приниматься еще рано. А вот картошка подоспела. Мать каждый вечер подкапывает по два-три куста и варит свежак. Горячие клубни раскладываются по чашкам, в них добавляется сметана с маслом – и объедение готово.
– На следующей неделе начнем, – сообщает отец.
И мы начинаем копать. Копаем целый день. К вечеру на перерытом черноземе высится гора клубней. Набираем их в ведра, ссыпаем в мешки. Отцу – по пять ведер, мне – вдвое меньше. Через три дня весь урожай засыпан в погреб.
– Теперь, если и польет сверху, уже не страшно, – щурится довольный отец. – Управились.
Через несколько дней действительно начинается ливень. Он то стихает, то начинает идти с новой силой. И так – на протяжении нескольких недель. Они тянутся утомительно долго. Как вдруг небо проясняется, и солнце обдает холодным светом притихшие окрестности.
Вот и отшумели осенние дожди, с помощью волшебных нитей которых умелая мастерица природа расшивала в поблекших оврагах и низинах солнечные коврики опят. С приходом заморозков утратил лес грибной запах, растерял все присущие ему краски ароматов. Неоглядное пространство липняков да осинников заполнил стылый воздух ноября, такой еще непривычный после недавнего тепла и в то же время долгожданный. Улавливается только дыхание грядущей стужи – неотвратимой и безжалостной ко всему живому. Даже опавшие, покрытые инеем серые листья, когда ступаешь на них, не источают больше привычной прелости, только звонко хрустят, делая слышимым твой шаг далеко окрест.
Я просыпаюсь от постоянного хлопанья дверью – мать с отцом уже хлопочут по хозяйству. Слышно, как в сарае протяжно мычит наша корова, тоскуя по выгону. Я ее понимаю: у меня самого не лучшее настроение. В моих встречах с мальчишками наступил перерыв до большого снега. Днем, если и пригреет, на полянах скользко, без сапог делать нечего. А с ними какой футбол? Одно мучение. Потому что по размеру редко у кого обувка есть, в основном донашиваем ту, что осталась от старших братьев. Иногда и в отцовскую влезаем. Однако в разгар сражений мы ее скидываем и бегаем в шерстяных носках, легко и свободно себя чувствуя. После такой вольности каждый получает дома солидную трепку. Носки оставляем в воде на ночь отмокать от грязи. Потом, когда просохнут, надо штопать изодранные пятки. Все это – лишние хлопоты для матерей и бабушек. А в деревне времени на работу и так не хватает. Поэтому вызванная предзимьем передышка в наших игрищах вынуждала нас томиться в ожидании новых забав, сладостно мечтая о них.
В очередной раз хлопает дверь, и мать входит с ворохом белья. Вчера после стирки она вывесила его во дворе для просушки. Заиндевевшие от легкого морозца простыни и наволочки наполняют дом необыкновенной свежестью и холодом. Впрочем, его волна быстро смешивается с печным теплом и растворяется в нем. Но этого времени достаточно, чтобы ощутить, как похолодало на улице. Конечно, в сравнении с декабрем и январем это сущие пустяки. Однако после недавнего, солнечного сентября перемены кажутся ощутимыми.
– Сын, вставай, – на ходу бросает мать, укладывая на диван еще не обмякшее белье. – Пора кроликов кормить, они тебя заждались.
Я осторожно касаюсь пятками пола. От него тоже тянет холодом. Бегу к печи, запрыгиваю на лавку и снимаю с веревки прогретую одежду. Надеваю ее, почти горячую, и спешу к рукомойнику чистить зубы купленным в городе порошком. Не у каждого из сверстников он есть, а мне повезло: подарили на день рождения. И теперь я чувствую себя почти взрослым, жду, когда можно будет бриться.
В сарае пахнет сеном и коровьим пометом. Отец только что убрал испеченные нашей Ночкой пироги, но пока я вставал, она успела наделать еще несколько больших лепешек. Воспринимаю их как данность, как своеобразную плату за молоко, которое большей частью заменяет мне и завтрак, и обед, и ужин. Корова косит в мою сторону своим большущим, таким же черным, как сама, глазом, вытягивает шею, ожидая неизменного гостинца. Я извлекаю из кармана предусмотрительно прихваченную горбушку и подношу лакомство на ладошке. Хлеб тут же исчезает, я только успеваю ощутить влажное и шершавое прикосновение коровьего языка. Ночка, с шумом втягивая воздух через нос и вздыхает всем корпусом, словно сожалея, что принесенного ей мало. Ничего не поделаешь – сколько есть. Главное, эта утренняя встреча приятна нам обоим.
Кролики уже успели разделаться с зерном, которое подсыпал им отец, и сейчас тоже внимательно поглядывают на меня. Рассовываю по кормушкам клеверное сено, подливаю в миски воды. Ушастые отчаянно пережевывают цветок за цветком, вытягивая все новые и новые стебельки. Меня охватывает необъяснимое чувство восторга. Видимо, в такие мгновения и зарождается в маленьком человеке любовь к животным, возникает у него чувство единения с братьями нашими меньшими и потребность заботиться о них. А через эту заботу, через это чувство и душа, подобно цветку, раскрывается, обнажая в ребенке всю чистоту его естества. Правду говорят: кто не обижает скотинку, тот и на человека руку не поднимет.
Зима
Утром чувствую на плече жесткие пальцы отца.
– Подъем, солдат, – усмехается он, – зима пришла.
Это известие наполняет сердце неуемным восторгом. Все вроде по-прежнему: печь топится, хлопает без конца дверь, а за стенами дома уже все по-другому, другой мир народился ночью.
Откидываю тяжелое одеяло, спрыгиваю на пол, не чувствуя холода крашеных половиц, и подбегаю к окну. Окно тоже другое. Снизу и по бокам стекло покрыла белесая глазурь причудливого морозного узора, а в центре видно все, что творится на улице. Вот куст сирени распушился снежным покрывалом, словно сидящая на яйцах курица-наседка, дальше, в конце огорода, долговязые тополя, будто второгодники из нашего класса, обрядились в объемные шапки, а вот и березки, стволы которых слились со снежным фоном, но свисающие ветки их напоминают теперь стеклянные висюльки с киношной люстры. И все это начинает окрашиваться в легкий малиновый цвет встающего солнца, под лучами которого вспыхивают мерцающими переливами даже покрытые инеем ветки деревьев. И нет уже, кажется, больше сил отсиживаться дома, у согревающих всех нас печи – хочется туда, наружу, на мороз, на снег, от которого поначалу режет глаза – до слез.
Часа через два ближайший пригорок оглашается радостным визгом детворы. Кто на деревянных санках торит колею, кто на лыжах лыжню прокладывает. К полудню весь спуск укатан и утрамбован. Можно и на корыте промчаться с гиканьем и свистом, можно и на больших металлических санях, на которых по зиме на огород навоз из сарая вывозят.
Кстати, этот навоз в сильные холода мы использовали и в иных целях. Сначала из доски длиной в метр готовили основание для самоката, закругляя снизу переднюю его часть, крепили вертикально отрезок жерди, на нее, поперек, прибивали держатель. Затем наступал самый ответственный момент. Нужно было дождаться свежих коровьих лепешек, смешать их с небольшим количеством соломы и быстро распределить по всей площади доски, соприкасающейся со снегом. После чего поливали этот пирог водой из колодца. До образования нужной толщины льда. Так он лучше держался.
И вот самокат готов. Выбираешь горку покруче, со снежной целиной, встаешь на доску и несешься вниз с невероятной скоростью, проезжая по низине еще несколько сот метров. Удержаться на таком снаряде мог не каждый, поэтому, те, кто помладше, с завистью смотрели на старших ровесников.
Каждая последующая зима в этом плане для многих из нас была пробой сил, испытанием. Мы понимали: смастерить самокат – одно, устоять на нем – другое. Жаль, с годами, повзрослев, нередко забываем об этом правиле. А оно, если вдуматься, годится на все без исключения случаи жизни.
В пятом классе я стал ходить в среднюю школу на станции, за три километра. Чтобы сократить расстояние, лыжню прокладывали напрямик – сначала через овраг, потом – по полю. Там ее часто заметало. А шли мы в кромешной темноте. Ориентировались следующим образом. Если провалилась лыжа, значит, оступился, быстро ищешь твердое основание. Но в основном шли по накатанному, потому что вперед выдвигались старшеклассники, нам оставалось только успевать за ними. И никогда не опаздывали на занятия.
Как-то ввалилась наша гурьба в школьный коридор слишком рано. Техничка полы домывала. Увидела нас – руками всплеснула:
– Это че удумали? – закачала она головой. – Родители ваши совсем ополоумели? Радива не слухают? Двадцать семь сегодня. Не будет занятиев.
Коридор содрогнулся от радостного «Ура!». Вся наша ватага, загремев лыжами и палками, потянулась к выходу. Домой вернулись, когда начинало светать. Переоделись в ватные отцовские штаны, в фуфайки – и снова на гору. Часов до трех. Щеки, случалось, белели, сопли на губах застывали, а простуда никого не брала. Чудеса да и только!
Бытует ошибочное мнение, что зимой сельский житель исключительно отдыхает, на печи бока греет. Это не так. Наоборот, в это время забот прибавляется. Только не все на виду они.
Никогда не забуду, как однажды ночью проснулся от странных звуков, напоминающих ружейные выстрелы. Только более звонкие и раскатистые. А еще мне было холодно – я элементарно замерз. Отец уже растоплял плиту.
– Что это такое? – спросил я после очередного выстрела.
– Проснулся? – переспросил, подходя, отец. – Не пугайся. Мороз сегодня. Это дубы трескаются в овраге. Давно такого не было.
– Как это трескаются?
– Вдоль ствола. Дуб, ты знаешь, колется хорошо. Влага распирает, и дерево дает трещину.
– Я тоже сейчас тресну.
– Замерз? – усмехнулся отец. – Я сейчас.
С этими словами он принес шубу и накрыл меня ею. Поверх одеяла.
Проснулся я, когда отец уже протопил обе плиты.
– Пошли сарай греть, – позвал отец. – Им там тоже не сладко.
Отец выгребал горячую золу с попадающимися угольками и высыпал ее в заранее приготовленные ведра. Сверху укладывались крышки, и мы несли наше тепло скотине. Петух с отмороженным гребнем взирал на нас с упреком, белели гребешки и у некоторых кур. И только свиней, казалось, мороз не брал. Похрюкав, они нехотя вылезали из соломенного гнезда в загородке, и начинали деловито водить пятаками, принюхиваясь и озираясь вокруг. Затем в кормушки отец выливал теплую мешанку, и сарай наполнялся веселым чавканьем. Корове ставили ведро с подогретой водой. После чего приносили еще несколько с кипятком – чтобы хоть как-то облегчить существование обитателей хлева.
На тропинке, ведущей к дому, я обнаружил закоченевшего воробья.
– На лету умер, – объяснил отец. – Не выдержал, бедолага.
Кот целыми днями сидел на печи. Спускался только к раздаче молока, да чтобы попроситься на улицу, откуда залетал в приотворенную дверь как ошпаренный и, взобравшись на место, принимался облизывать себя, словно после поединка с соседским котом.
Вот такая она, зима в деревне, – суровая и коварная. Не подготовишься к ней основательно – будешь мучиться и ругать себя за то, что не сделал чего-то с осени. Первейшая забота, конечно же, о животных, о тех, кто нас кормит. Не выдержат они – придется крестьянину выворачивать карманы и протягивать шапку. Так что зима, помимо всего прочего, – это настоящая борьба. Борьба, надо заметить, красивая. Как и сама ее благороднейшая цель – жизнь.
Весна
Морозы ослабели. Солнце все сильнее плавит проседающий снег, похожий на засахарившийся мед. Проталины в саду стремительно заполняются водой, в которой начинают копошиться какие-то существа. Вдоль нашего сада стоят березы, нагретые стволы которых источают терпкий аромат смолистой бересты. Мы с отцом делаем буравчиком углубления в них, вставляем заранее приготовленные желобки и подставляем ведра. Сок каплей за каплей ударяется в дно, вызванивая веселую мелодию пробуждения.
Утром отец приносит два ведра березовой щедрости. Чистой, как слеза, и сладковатой на вкус.
– А вот и клен сегодня подоился, – сообщает он, занося маленькое ведерко.
Его содержимое мать выливает в кастрюльку и ставит на плиту – немного подогреть. Затем разливает по стаканам. Кленовый сок имеет желтоватый оттенок, кажется гуще березового, и сладкий по сравнению с ним неимоверно. Жаль, набирать его надо долго. Да и не каждое дерево, вдобавок ко всему, делится своим нектаром. Тем не менее, теперь целую неделю будем пить вместо воды сок! А из того, что останется, мать приготовит квас – на хлебе. В городе такого точно нет.
После того, как сок перестает течь, отец замазывает варом отверстия в стволах. Чтобы деревья не болели.
– Брать у природы нужно столько, сколько тебе нужно, не больше, – говорит отец. – И обязательно надо позаботиться о том, чтобы и на следующий год она от тебя не отвернулась.
Небо с каждым днем становится голубее, солнце поднимается выше. Мы выпускаем из сарая кур, корову с теленком. Куры вприпрыжку разбегаются по двору, петух отчаянно кукарекает и хлопает крыльями. Теленок какое-то время стоит неподвижно, поводя носом, пригибая голову к земле. Вдруг потешно вспрыгивает на всех ногах и во весь дух мчится вдоль забора. Там он натыкается на не растаявший еще сугроб и зарывается в нем по самое брюхо. Корова тоже делает несколько движений, словно убеждаясь, что она на воле, и направляется к стогу сена. Присоединяется к ней и теленок. Он, правда, не столько ест, сколько тычет мордашкой в материнскую всякий раз, как только она выхватывает очередную порцию корма. Хулиганит, словом. А почему бы нет? Перезимовали.
По дороге в школу, не доходя до станции несколько сот метров, вижу у железнодорожного склона голубя. Он не торопится улетать. Приближаюсь и осторожно протягиваю руку – птица остается на месте. Видимо, предполагаю я, ударилась о вагон состава. Что делать? Оставлять – жалко. Может и собака набрести, и коты сейчас далеко от жилья разгуливают. Осторожно сажаю голубя за пазуху и бегу в овраг. Там еще лежит снег. Плотный и тяжелый. Вырываю ямку, расстилаю на дне ее свой шарф и накрываю убежище вырезанным рукой пластом снега.
На уроках все мысли о голубе. Как он там? Не нашел ли кто его? После занятий стремглав мчусь к заветному месту, с тревогой поднимаю крышку. Голубь на месте. С любопытством взирает на меня своими глазками с желтой окантовкой. Получилось! Беру сизаря двумя руками и чувствую, как бьется его сердечко. Засовываю птицу за пазуху и спешу домой – радостный и счастливый.
Дома встал вопрос: где содержать голубя? Отец вспомнил про коробку из-под телевизора, который купили недавно. Вырезаем отверстия, стелем газету. Клетка готова. Ставим блюдечко с водой, крошим хлеба и зерна. Сажаем голубя. Некоторое время стоит тишина. Но вот о дно коробки раздаются первые тюк-тюк. Ура! Голубь ест.
– Будет жить, – заверяет отец.
В начале мая он сообщил:
– Что-то бушевал сегодня твой питомец. Не иначе поправился.
Это известие обрадовало. Значит, не зря старался.
Осторожно достаю птицу из коробки и подхожу к окну. Резко побрасываю подопечного вверх. Раздается шум крыльев, и голубь полетел. Скоро он скрылся за деревьями. Я уже хотел, было, отойти от окна, как услышал голос отца:
– Смотри, летит, летит!
В тот же миг я увидел подлетающего моего друга. Он промчался метрах в двух от стены дома, сделал круг над двором и больше уже не появился.
– Надо же, – удивился отец, – поблагодарил. – Не каждый человек на такое способен.
Мое сердце бешено колотилось. Как у голубя – тогда, когда подобрал его у железнодорожного склона. Наверное, это оттого, что его частичка улетела вместе с ним, и сейчас кружит над бушующей зеленью торжествующей весны.
Вместо послесловия
Иногда мне кажется, что в наш век изобилия ребенок лишается главного – единства с природой. Уже для многих семей ее заменяют всевозможные заморские города, лазурные побережья, бульвары европейских столиц. Мир, конечно, повидать надо. Иначе как его познать? И все же, я думаю, у сельских сверстников есть нечто такое, что возвышает их над самыми талантливыми и обеспеченными ребятами из города. Это – способность ценить свой труд и труд других, чувствовать родину кожей, а не отметкой в паспорте. Она и удерживает человека на родной земле, служит надежной гарантией того, что он от нее не оторвется. И именно в таких людях общество нуждается в первую очередь. Потому что много желающих жить красиво, но мало способных эту жизнь украшать. Не только для себя, но и для других. И если ты встаешь с восходом солнца, полон сил и энергии, радуешься самой возможности посвятить предстоящий день работе – значит, ты на правильном пути. Пройти его достойно – не в этом ли счастье?
Автор: Альфред Стасюконис
Альфред Брониславович Стасюконис родился 27 мая 1957 года на станции Тавтиманово Иглинского района. Более 35 лет трудился в СМИ. Лауреат первого окружного фестиваля Приволжской прессы и премии им. Шагита Худайбердина. Заслуженный работник печати и массовой информации республики. Автор нескольких публицистических книг, стихотворных подборок и рассказов.
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!