— Пять минут?! Но как... Я думал, у меня будет несколько часов. Нет, погодите!
В голове у Филиппа формировалась настоящая буря из вопросов, негодования и горестного изумления. Вьющиеся черные волосы на голове стали дыбом. Филипп умолк, тяжело и неспокойно дыша. Он утёр пот со лба большим носовым платком и попытался сосредоточить всё свое внимание на женщине в безукоризненно белом костюме, находящейся за толстым слоем пуленепробиваемого стекла, но вместо ее серьезного лица Филипп видел лишь расплывчатую блестящую точку.
"Что я наделал? Я ограбил банк, тяжело ранил или, быть может, даже yбил ни в чем не виновного человека, чтобы достать пpoклятые деньги! И всё это ради пяти минут? После того как я не слышал его голос десять лет!"
— Вы невнимательно прочли договор, — в крошечный микрофонный усилитель хмуро ответила женщина. — В нем говорилось: "За переданную сумму денег Вам предоставится возможность пять минут поговорить с умершим человеком." Простите, Филипп Флорес, но на больший срок новые технологии пока не способны. Вы поставили подпись, потому будьте добры, проходите в тридцатую комнату.
Филипп поднялся на ватные ноги и послушно отправился в тридцатую комнату. Его взору представилась аккуратная и маленькая комната с белыми стенами и мягким кремовым ковром на полу. Комнатка, напоминающая Филиппу палату психбольницы, либо комнату, где допрашивают подозреваемых, была абсолютно пустой — кроме ковра, стульчика, стола и зеркала перед ним в помещении с белоснежными потолком и стенами больше ничего не было. Ах да, телефон на столе! Конечно же, там был он. Филипп подошёл к мобильному устройству и сел напротив огромного зеркала, загораживающего собой почти всю стену. Руки затряслись. О чем говорить?! Пять минут разговора с родным человеком, который умер десятью годами назад — это ничтожно мало, это куда меньше капли в огромном океане. Триста секунд! Что же, пусть время идет...
Он поднес телефон к уху. Сами по себе послышались гудки. Филипп смотрел на свое испуганное лицо, искаженное от напряжения, и не узнавал себя: зрачки увеличились до невероятных размеров и горели лихорадочным блеском, лицо побелело, мокрые волосы прилипли ко лбу. Правой рукой Филипп держал телефон, второй — беспокойно крутил прядь темных волос на пальце.
И вот — момент наступал: невероятный, даже ужасающий. В динамике что-то затрещало, будто лесоруб огромным топором ударил с размаху по сухому дереву, заскрипело, будто домохозяйка отчаянно отмывала тарелку до сверкающей белизны, зашуршало, словно совсем рядом пролетела стая птиц, усердно размахивающая крыльями. А затем послышалось его фирменное приветствие: "Я на связи. Говорите по существу!".
Губы Филиппа изогнулись в едва заметной улыбке, грустной и отчаянной, и после этого по горячей щеке скатилась первая и далеко не последняя слеза. Эти слова, эти несколько забавных, приятных слуху слов, произнесенные веселым и торжественным отцовским голосом проникли прямо в сердце, опутали преданный орган своими живыми меланхолическими ветвями, и соленые слезы уже градом катились по щекам Филиппа. И видимо, он слишком громко плакал в телефон, видимо, он слишком сильно хлюпал носом, потому что отец тихим и неуверенным голосом спросил:
— Филипп, это ты? Ты, кажется, плачешь?..
Хотелось крикнуть: "Да, отец! Да, это я! Я плачу, потому что могу слышать твой голос! Потому что разговариваю не с памятником и твоей фотографией, а с тобой! С реальным тобой! И пусть ты где-то там далеко-далеко, неприступный для меня, невидимый и недосягаемый, но я тебя слышу, и черт подери, от этого понимания я рыдаю. Я плачу, ибо слышу твой голос! А он очень блеклый, дребезжащий из-за перебоев, но я слышу! И плачу, и плачу, и плачу...", но взамен Филипп лишь с безнадежностью промямлил, проглатывая беспомощные слезы:
— Это я, отец. Твой Фил.
Но слезы никак не проглатывались, голос дрожал сильнее, чем у стариков дрожат конечности. Тремор по всему телу не проходил. Филипп не мог успокоится. Его лоб, мокрый до безобразия лоб, блестел в тусклом освещении комнаты.
— Филипп... Как это возможно? Я ничего не понимаю. Прекрати-ка плакать. Лучше объясни, что происходит?
— Это грандиозный прорыв в науке, отец, — ответил Филипп после нескольких бесполезных попыток привести дрожащий голос в порядок. Он вдруг заметил в широком зеркале, как по его лицу пробежалась, проскользнула огромнейшая волна испуга, страха и волнения. Отсчет времени уже пошел. К чему говорить о науке, подумал он, о технологиях, о прогрессе, о невероятных способностях и возможностях человечества, если время, эти несчастные пять минут, утекают, как песок сквозь пальцы, торопливо уходят и никогда больше не придут, не повторятся... К чему тратить время на ненужные вещи, на излишние слова, неуместные и бестолковые, если среди всего сказанного не будет озвучено самое тайное, самое сокровенное и самое важное!