Здравствуй, Алекс, крапивинский мальчик с другой земли, я скучаю, держусь как могу, и вообще кремень.
Ночью в тихую гавань врываются корабли.
Ты их любишь, я помню.
Ещё ненавидишь смерть, и поэтому я запрещаю тебе хандрить, хотя знаю — опять не послушаешь.
Ты упрям. У нас ливень, дырявые крыши и пузыри.
И когда у нас ночь, у тебя за окном заря.
У тебя за окном маяки из косы торчат, поднимают цилиндры хранители маяков. Слышишь, Алекс, мы все из породы морских волчат, не получится, как ни старайся, из нас волков.
У тебя месяцами то шторм в голове, то штиль,
в водосточной трубе завывает подводный царь, и цветёт акварельная сакура (ну почти).
Ведь красиво же, очень красиво, не отрицай.
Сочинять океанские сказки — сплошной восторг, но фантазия часто хромает как глупый гусь.
Мой придуманный мир, твой далёкий Владивосток. Интересно, когда-нибудь всё-таки доберусь? Посмотреть на мосты, уходящие в облака, взять в "чифаньке" китайской лапши и попасть впросак, погорланить Высоцкого, Янку и Шевчука, мимоходом подумав: "Вот нам бы так написать".
Знаешь, Алекс, чужая боль — не чужая боль, хотя мне ли тебе объяснять, дорогой эмпат.
Раз родился с пергаментной кожей, тогда изволь принимать эту данность спокойно. Твоя тропа — это место, где в небе летает воздушный змей, где поют о любви многочисленные коты.
Ты гораздо прекраснее, сказочней и смелей, чем считают другие, ай ладно, считаешь ты.
Твой блистательный бриг, максофраевский мой трамвай уже вышли из точек на карте, плывут в туман.
Обязательно встретимся, Алекс, не забывай —
ты на той стороне, ты как ветер. И ждешь письма.