Стихи Линор Горалик часто строятся на одном приеме - выворачивании наизнанку обыкновенной бытовой истории таким образом, что она приобретает мифологические контексты и превращается из повседневности в эпос. Во “Всенощной звери” этот эпос всегда библейский, иногда с прямыми эпиграфами и цитатами. Но тематика неожиданно смещается из плоскости переживания личной боли в область разговора об огромной государственной машине и невозможности справиться с ее повсеместной агрессией. Поэтому страх вытесняется и формируется параллельная реальность, в которой можно жить, но чтобы не сойти с ума нужно поверить, что “карает-пиздит значит любит”.
Книга, таким образом, становится высказыванием о насилии, окружающем человека со всех сторон и проникающем всюду.
От матери
“<...> Сене можно, Сеня безотцовщина,
а тебе меня позорить нечего,
да еще и прямо перед ужином, -
рот закрой и стой по-человечески”
до родины-матери.
Кем ей живиться? - не мной, не мной,
вот я и вырос ее чужой,
страшный, ни мертвый и ни большой,
с радио, хлещущим из ушей
В этой боли и насилии - любовь, из которой не вырваться, от которой никуда не деться. Токсичная, гиперопекающая родина-мать. Материнская любовь здесь с узнаваемо советским колоритом, а любовь родины - с отчетливой эмигрантской тоской. Но всегда внутри ощущения себя - маленьким и слабым ребенком, который должен подчиняться и быть максимально удобным - ведь по-другому невозможно.
О, бывший твердый человек,
раскисший человек
он лупит воздух так и сяк
не чуя скользких рук
Не чуя мокрого лица и дряблого мясца,
сквозь черный каменный пирог
просачиваеца
сквозь серый град в кромешный ад
просачиваецца
Текст написан для альманаха "Артикуляция" №7, октябрь 2019