Ох, уж этот растреклятый квартирный вопрос! С советских времён мучит он наших граждан. Не хватает людям квадратных метров для комфортной жизни, тесно им, неуютно, развернуться негде. Люди же не кролики, не могут в тесной норке жить.
Меня этот квартирный вопрос мучил на протяжении всей жизни. Родилась я в коммуналке – сорокаметровой квартире, разделённой на две семьи. В пятнадцатиметровой комнате нас было пятеро: бабушка Даша – мамина мама, мама, папа, сестра и я. Ещё у нас была пятиметровая кухонька, в которую нужно было идти через общий коридор, настолько маленький, что если открывались все четыре двери, то места в этом коридоре совсем не оставалось, и двери упирались друг в дружку. Поэтому двери всегда были закрытыми, и в крохотном коридорчике царила мрачная темнота.
Вместе с нами квартиру делили моя тётушка Дуся, и её сын Толик. Так что мы жили не с чужими людьми, а со своими. Конечно, это было огромное везение. Если б рядом жили чужие люди, то фиг бы мы с сестрой бегали из кухни в кухню, за конфетами. И не смогли бы периодически засыпать в тётушкиной комнате, на мягкой перине.
Когда мама была беременна мной, руководство лесозавода, на котором работали родители, решило выделить нашей семье отдельную квартиру. Но тётя Дуся сразу разобиделась и стала слать жалобы в министерство лесной промышленности, требуя отдельную жилплощадь и себе с сыном – как мать-одиночка и инвалид труда. Местное руководство, в лице директрисы леспромхоза Зинаиды Павловны, тоже разобиделось, что Евдокия Фёдоровна шлёт жалобы в Москву, не посоветовавшись с непосредственным начальством на месте, и решило мстить всему роду Куприяновых.
Эта Зинаида Павловна даже в сердцах сказала:
- Пока я жива, ни одна Куприяновская девка квартиры не получит!
Квартира родителям обломилась, и папа решил самолично строить дом. Путём долгих обходных манипуляций лес для строительства был добыт на стороне, потому что директриса наотрез отказалась выделять молодой семье строительный материал в родном леспромхозе. Но мама была деятельной женщиной, и «выбила» лес в соседнем лесничестве, почти даром – материал был оформлен, как горелый.
Дом был построен в 1968 году, когда мне исполнилось три года, и мы всей семьёй зажили на 40 м². Сначала впятером, а потом, после смерти бабушки, вчетвером. Конечно, после тесной коммуналки (где на пятнадцати квадратах умещались две взрослые кровати, две детские кроватки, диван, гардероб, комод, сундук, стол, лавка и четыре стула) собственный дом показался нам дворцом. У нас с сестрой была своя спальня, в просторной комнате можно было сколько угодно играть, никому не мешая, да и длинная кухня очень подходила для подвижных игр…
Прошло десять лет, сестра «скоропостижно» выскочила замуж в нежных шестнадцать лет. Мы остались в доме втроём – я, мама, папа. Ух, как я кинулась осваивать освободившееся пространство! Всё было моё – спальня, зал, терраска. Всюду лежали мои книги (я любительница почитать), моя косметика, мои духи, в шкафу висела моя одежда. Родителям остались спальня и кухня.
Рано я радовалась. Через полгода двадцатилетнего мужа сестры, которому до этого ставили диагноз «плоскостопие» и «сердечные «шумы», так же скоропостижно забрали в армию. Сестра вернулась в родительский дом, да не одна, а с месячной племянницей Наташкой. И началось: всюду сохнут пелёнки и ползунки, на всех горизонтальных поверхностях стоят бутылочки для кормления, детская посуда, присыпки, притирки. Ночью ни чихнуть, ни пукнуть нельзя, чтоб младенца не разбудить. Мы с папой перешли жить на кухню. Он облюбовал диван, я – печку.
А потом Наташка стала подрастать, и начался полный беспредел. Потому что она лезла везде и всюду. Все мои учебники были изрисованы, тетради порваны, косметика испорчена, одежда помята, свободное время изъято – приходилось постоянно присматривать за шаловливым ребёнком. Я стала мечтать об отдельной жилплощади…
Потом я жила в общежитии, в одной комнате с ещё шестерыми девчонками. Было тесно, но весело – студенческая жизнь располагает к веселью. Мы могли сдвинуть все кровати в кучу, и спать всем скопом, упираясь попами друг в дружку. Могли спать вдвоём на односпальной кровати, не чувствуя тесноты. В молодости можно уснуть в любом положении, даже стоя.
После учёбы меня направили работать в совхоз, поселив в дом семидесятипятилетней старушки. Домик у неё был крохотный, не больше тридцати квадратных метров, половину дома занимали две печки – русская и лежанка. На свободной площади умещались две кровати, стол, сундук и комод. Ни телевизора, ни шкафа у старухи не было, не было стульев и табуреток. Мы сидели прямо на кроватях, на них же и ели. Ещё можно было сидеть на сундуке.
Вдвоём с бабкой нам места хватало, но у старухи была вредная привычка – она любила выпить. Да не одна, а с тремя престарелыми собутыльницами. Почти каждый вечер бабки гоняли меня в магазин, за бухлом. Обходились малым – чекушкой водки и двумя бутылками пива. Иногда до полночи горланили песни, а потом будили меня, и пьяно извинялись, что не давали мне спать.
Прибавьте сюда ещё то, что старуха постоянно продавала самогон, и в окна её дома то и дело стучали страждущие – и днём, и ночью. И лютый холод – прогнившие стены избушки не держали тепло. Я опять стала мечтать об отдельной жилплощади.
Тут моя подружка Надя, которой тоже не сладко жилось у квартирной хозяйки, предложила мне снимать дом у другой женщины. В этом доме никто не жил, и тётя Нюра сдавала его всем желающим. Мы с Надькой, собрав пожитки, переехали в новое жилище.
Жить без всякого присмотра нам с подружкой понравилось, но деревенские ребята, увидев свеженьких девчонок, частенько ломились к нам в двери. Ой, чем мы их только не отваживали! Одного щами горячими облили, второго из помойного ведра окатили, третьего шваброй гоняли, четвёртого – ухватами. В общем, не мы на ребят жаловались, а они на нас – то матерям, то председателю сельсовета.
Потом к нам подселили ещё двух девчонок. Поток парней, желающих пообщаться с нами, резко возрос. Ребята обнаглели в корень, пытались проникнуть в дом через крышу, заднюю дверь или в окно, выставив стекло. Мы были вынуждены отлавливать самых активных поодиночке, и доказывать кулаками и ногами, что так поступать нехорошо. А парни стали мстить: то дверь бревном подопрут, то в трубу снега напихают, то на окошко «стукалку» повесят. Я стала думать, что у бабки мне бы жилось спокойнее…
И тут меня «понесло» замуж. Если бы мне в те годы вставили сегодняшние мозги, я бы ни за что на свете не пошла жить в дом свекрови. Вернее, в домик, где на тридцати квадратах проживали четыре человека: свекровь, её мама, мой муж и деверь. То есть, я была пятой, в тридцати метрах, в одной избе, не разделённой никакими перегородками - отгорожен был только закуток для кухоньки. Я поняла, что «стукалки» и припёртая дверь – это цветочки.
Через полгода после того, как я пришла в дом свекрови, надумал жениться деверь. Нас стало шестеро – на тридцати квадратах.
Потом у нас с мужем родилась дочь. Нас стало семеро. На тех же квадратах.
Это был кошмар! Бабка Степанида, которую «запихнули» спать в кухоньку, полночи стонала и охала от жары. Свекровь, облюбовавшая печку, вставала на работу к четырем утра. Она без стеснения буздала дверью так, что с потолка сыпались опилки. Забеременевшая жена деверя каждые полчаса бегала в туалет, так же грохая дверью. А деверь имел привычку по семнадцать раз за ночь пить чай.
Я думала, что сойду с ума! Дочь практически не спала ночью, отсыпаясь днём, когда все на работе. А мне же и постирать надо, и сготовить, и убраться. Я ходила, словно тень загробная – не выспавшаяся, бледная, с кругами под глазами. Хорошо, что мне бабка помогала, качала Таньку, чтоб я хоть часик покемарила.
Случайно зашедший к нам председатель сельсовета содрогнулся, увидев, что мы живём друг у друга на голове. Нам сразу же выделили квартиру в деревянном доме. Сказать, что мы ушли в эту квартиру – это ничего не сказать. Мы в неё убежали! Прямо в голые стены, только мебель купили необходимую – кровати, столы, стулья.
Мы с полугодовалой дочерью три дня отсыпались в блаженной тишине – ложились в шесть вечера и дрыхли до девяти утра. Как же хорошо и сладко было спать, когда никто не хлопает дверью, не кашляет и не стонет над ухом, не включает каждые полчаса свет!
Потом у нас родилась ещё одна дочь, Женя, и мы прелестно жили вчетвером, на сорока квадратах. У девочек была своя спальня, у нас с мужем – своя, для общего отдыха - просторный зал, для обедов и ужинов - девятиметровая кухня. Ещё с нами жили четыре кота, но они занимали ничтожно мало места…
А потом началось! Сначала умерла моя старшая сестра, оставив после себя двух племянниц. Мама некоторое время отважно воспитывала их сама, но потом заболела, и я забрала младшую племянницу к себе. Вскоре мамы не стало, а папа забухал по-чёрному. Пришлось и папу забрать к себе. Тут старшая дочь родила сына, но с сожителем не сложилось, и в доме появился ещё один член семьи – внук Артём. Потом у свекрови сгорел дом, и она припёрлась жить к нам. В довершение всего старшая дочь привела в дом мужа…
Мы жили, как клопы в матрасе – из каждой щели торчала попа. Все лежачие места в квартире были заняты, диваны и кресла практически не складывались. По дому постоянно кто-то ходил, кашлял, чихал, разговаривал, плакал или смеялся, хлопал дверями, включал-выключал свет. И днём, и ночью. И ночью и днём.
Я ежедневно готовила семилитровую кастрюлю щей, пятилитровую кастрюлю картошки, тазик салата, гору блинов, ведро компота. День за днём. Утром и вечером…
Эти восемь лет напрягов показались мне длиннее, чем сорок лет уже прожитой жизни. Я даже заболела от недосыпа и постоянной заботы о том, чем бы прокормить собственную семью. Жизнь в доме свекрови показалась мне не такой уж и тяжёлой. Я стала подбивать мужа и зятя на строительство нового дома, совместными усилиями…
А потом всё как-то стремительно наладилось. Свекровь построила на пепелище новый дом и ушла от нас. Младшая дочь нашла кавалера и укатила жить к нему. Племянница, поругавшись со мной, ускакала в Подмосковье, к сестре. Зятю дали квартиру, он схватил в охапку старшую дочь с Артёмом и увёз на новый адрес. В 2010 году умер папа.
Мы с мужем остались одни. В сорока квадратах. Представляете?! Всё было наше! Всё-всё!!!
Через полгодика нам с мужем показалось, что живём мы как-то тесновато. Когда одни оставались, ещё нормально было. А как гости приезжали, так нам и спать негде было. Летом в терраске можно было перекантоваться, с комарами. А зимой?!
И мы с мужем стали расширяться. Утеплили пристройку, разделив её на две комнаты. В одной сделали ванну и туалет, в другой – спальню. В общем, добавили 20 м² к своей квартире…
Я к чему всё это пишу-то… А к тому, что человеку всегда чего-то не хватает – то денег, то метров. И всегда не хватало.
Бабушка моя, Дарья, в своё время рассказывала мне, как она боролась за свои метры. Вот уж ей-то в полной мере пришлось испытывать всякие лишения и неудобства.
Когда бабка пришла жить в дом к свекрови, то стала уже двенадцатым членом семьи! В крохотном домике ютились свекровь со свёкром, мать свёкра, бабкин муж, три его брата, и четыре сестры. В доме была ещё горница, но холодная, неотапливаемая. Летом в ней жили бабкины золовки, а деверья уходили на сушила. А молодым некуда было уйти, ни зимой, ни летом.
Мой дед Фёдор был старшим сыном в семье. Женился он довольно поздно по тем временам, в 20 лет. Через пару месяцев жениться надумал ещё один брат деда, 19-ти лет. Ещё через пару месяцев и восемнадцатилетний брат привёл в дом жену. Ещё через пару месяцев замуж выскочила 17-летняя сестра. За год Куприяновы сыграли четыре свадьбы, но в итоге – одна из дома ушла, а две пришли. Под одной небольшой крышей теперь ютились четырнадцать человек.
Некоторое время в семье никто не женился, и не выходил замуж, потому что у четы Куприяновых умерли пять детей подряд. Как говорила бабка – «вся серёдка вымерла». Зато в семье стали регулярно рождаться дети. Дом наполнился подвешенными под потолок зыбками, плетёными кроватками, ползающими по полу карапузами.
Семья размножалась с такой скоростью, что через пятнадцать лет под одной крышей жили тридцать человек!
Бабка рассказывала, что ночью по избе нельзя было пройти – на полу, на соломе, спали все взрослые члены семьи. Самые маленькие дети спали в зыбках, те, что чуть постарше – на сундуках, подростки почивали на печи. Свекровь облюбовала топчан за печью. На двух кроватях спали больной свёкор (у него были парализованы ноги) и старуха.
Обедали Куприяновы в три стола: сначала мужики, потом дети, последними – бабы. В баню ходили по очереди: сначала бабы с ребятишками, потом мужики. Кому заниматься хозяйством, распределяла свекровь, сама она ведала готовкой.
Естественно, ни о какой личной или интимной жизни при таком количестве народа в доме и речи не шло. Вы спросите: а как же люди размножались? А очень просто: супружеские пары по очереди убирались в хлеву. И, пока супруги управлялись со скотиной, в хлев никто не ходил, потому что все знали, что муж и жена делают в это время два важных дела – кормят скотину и продолжают род.
Да, жили тесно, но дружно. Сообща вели хозяйство, готовили, стирали. И никто не возмущался, потому что тогда так жили все – тесно, скопом. Вместе было легче выжить…
Всё изменилось, когда женился самый младший брат деда. Невесту ему нашла мать, а он и не возражал. Девка была из хорошей семьи, с хорошим приданым, послушна и суетлива. Она сразу же влилась в «коллектив», старалась всем угодить и прислужить. В общем, её легко приняли в семью.
Первой встрепенулась моя бабушка – из её сундука пропало несколько полотенец. Жили-то все дружно, сундуки не запирали, а у бабки целых четыре сундука было – приданое. Бабушка встрепенулась, подняла на уши всю семью. Полотенца нашлись в сундуке младшей снохи. Та отговорилась тем, что взяла их, чтоб посмотреть узор. Свекровь младшую сноху поддержала.
После этого бабушка стала запирать свои сундуки на замки. Другие снохи последовали её примеру. В семье наметились первые разногласия.
Потом у мужиков стали пропадать деньги. Дело в том, что Куприяновы занимались семейным бизнесом – лепили горшки. Выручку отдавали родителям, но не всю, оставляя какую-то часть на краски и другие подсобные материалы. Вот эта часть и стала пропадать. Сначала у одного брата, потом у другого. А потом младшая сноха была застигнута на месте «преступления» - шарила в кармане моего деда Фёдора.
Бабёнку отругали, она обещала больше не воровать. Но продержалась недолго.
У хозяина дома намечались именины, все готовили тятеньке подарки. Бабушка сшила рубашку-косоворотку, вышила своим собственным узором – она была мастерица вышивать, и придумала свой узор, с особыми завитками. Каково же было её удивление, когда она обнаружила свою рубашку на свёкре! Ещё до того, как её подарила. Оказывается, младшая сноха улучшила момент, украла рубашку из открытого сундука и подарила её тятеньке от своего имени…
Бабушка Даша открыто заговорила об отделении. Свёкры всполошились, ибо отделялись в то время редко, и не от хорошей жизни. Никто не хотел выносить сор из избы. Но бабка настаивала, несмотря на сопротивление всей семьи, и даже собственного мужа. Ей было, что терять.
Дело в том, что бабушка семь лет прожила у дяди, отцова брата. Дядька был купцом, очень зажиточным человеком, держал две лавки и склад, сдавая помещение в аренду. Бабка жила в купцовском доме не просто так, и не из милости, она торговала в одной из лавок. Поэтому дядя дал ей хорошее приданое – две тысячи рублей золотом, по тогдашним меркам огромные деньжищи!
Если бы бабушка вышла замуж лет в пятнадцать-шестнадцать, она бы простодушно отдала все деньги свёкрам. Но она «просидела» в девках почти до двадцати лет, набралась ума и «зажала» эти деньги себе, спрятав в одном из сундуков, в секретном отсеке. Бабка боялась, что младшая сноха подберётся к её богатству…
В общем, Дарья Сидоровна потребовала раздела хозяйства, чтобы взять свою долю. Долю не дали – мол, уходите, ежели так приспичило! Но ничего от нас не получите. Бабушка с мужем и детьми ушла в никуда и без всего. Пришлось залезть в секретный отдел сундука, чтоб купить хоть какой-то домишко для проживания. Но она всё же вырвала у судьбы свои квадратные метры. Пусть поначалу и крохотные, но свои!
Всем добра и здоровья! Спасибо, что читаете мои истории. Если понравилось – ставьте лайк и подписывайтесь!