.
Леон Фелипе (1884–1969. крупный испанский поэт, загадочный лирик. Один из первых поэтов в Испании пишущих верлибром, и свободным стихом, еще до Горсиа Лорки, которого Леон Филиппе был старше . (Я бы сказал, что по поэтике он даже интереснее , и культурно богаче Лорки.) Свои верлибры и белые стихи он и представил в первом своем сборнике "стихи и молитвы путника". О жизни поэта написано и известно мало, но как считается , поэт жил интересно, странно, и непредсказуемо, начав в юности - с отсидки в тюрьме. После было участие в гражданской войне Испании на стороне республиканцев , а затем поэт бежал в Латинскую Америку. После этого поэт служил библиотекарем в Веракрусе, и читал лекции по испанской словесности в Корнеллском университете. Кроме этого, начиная с юности, Леон Филиппе переводил неизвестного тогда в Испании , Уолта Уитмена и Шекспира, чьи пьесы он адаптировал к испанскому театру. В СССР Леона Фелипе переводила Юна Мориц, а одну песню на стихи испанского классика исполняла группа Круиз. Композиция на мой взгляд, удачная и красивая.
* * *
Поэт начинает с того, что говорит о своей жизни людям;
А потом, когда они засыпают, он говорит птицам;
А потом, когда они улетают, он говорит деревьям…
А потом появляется Ветер и шумит на деревьях листва.
Все это, другими словами, примерно выглядит так:
Исполнено гордости то, что я говорю людям;
Исполнено музыки то, что я говорю птицам;
Слезами наполнено то, что я говорю деревьям.
И все это вместе — песня, сложенная для Ветра,
Из которой он, самый забывчивый гений на свете,
Вспомнит едва ли несколько слов когда-нибудь на рассвете.
Но слова, которые вспомнит нечаянно Ветер,
Будут именно те, которых никогда не забудут камни.
А то, что поэт поверяет камням, полно обаяния вечности.
И это становится песней Судьбы, которую звезды запомнят навек,
Там, у себя, в бесконечности…
Перевод Юны Мориц
* * *
.
Эта жизнь моя —
камешек легкий,
словно ты. Словно ты,
перелетный,
словно ты,
попавший под ноги
сирота проезжей дороги;
словно ты,
певучий клубочек,
бубенец дорог и обочин;
словно ты,
что в день непогожий
затихал
в грязи бездорожий,
а потом
принимался снова
плакать искрами
в лад подковам;
словно ты,
пилигрим, пылинка,
никогда не мостивший рынка,
никогда не венчавший замка;
словно ты, неприметный камень,
неприглядный для светлых залов,
непригодный для смертных камер…
словно ты, искатель удачи,
вольный камешек,
прах бродячий…
словно ты, что рожден, быть может,
для пращи, пастухом несомой…
легкий камешек придорожный,
неприкаянный,
невесомый…
Перевод А. Гелескула
* * *
.
Мне восемьдесят лет, как королю Лиру.
Я стар, я безумен...
И вы должны простить меня.
Я знаю, что трагедия не может кончиться иначе
и что герой
не в силах совершить ничего иного,
как только вынести свои размягченные мозги на подносе
на общее осмеяние...
Но кто будет смеяться?
Кому подобает смеяться в трагедии?
Я сказал: я безумен,
я стар,
и мне восемьдесят лет, как королю Лиру...
(Оставьте Корделию плакать,
ибо так и должно оно быть.)
А трагедия не может длиться бесконечно.
И другого выхода нет...
Не правда ли, дон Гильермо, другого выхода нет?
Через какую другую щель мог бы выйти
герой? Старость... Безумие... Смерть.
Леон Фелипе
Перевод с испанского Валерия Столбова
* * *
.
Разберите стихи на слова.
Отбросьте бубенчики рифм,
ритм и размер.
Даже мысли отбросьте.
Провейте слова на ветру.
Если все же останется что-то,
это
и будет поэзия.
* * *
.
Когда глядел я, неподвижный, одинокий, на путь широкий
Одни прохожие, похожие на нищих, твердили мне прилежно и надежно:
"Иди же с нами, иди же с нами, иди же с нами, Пилигрим!"
Потом прохожие, похожие на принцев, носящих суетные платья дорогие,
Мне то же самое твердили слово в слово:
"Иди же с нами, иди же с нами, иди же с нами, Пилигрим!"
И я глядел,
и снова, снова,
я видел: путь глотал сурово
Их всех до одного, всех вместе,
И молча, губ не разжимая,
один я вечно оставался
На месте, на своем же месте.
Перевод Юны Мориц
