Памяти Болюшки Вьющегося, упрямца великого,
в собственной тени сгинувшего.
I.
Непоправимое случилось, как и обычно, вдруг. Обратившись строго на восток, стрелки часов отсекли голову тени, кукушка, высунувшись, прохрипела трижды и убралась восвояси. Лампа настольная подмигнула - случилось и случилось: поправимого, в известном смысле, вообще ничего не бывает. Легко голове, кружно, а и тяжела - не поднять. Жи ши пиши. Ча ща. Что бы ни было, да что-нибудь будет, аминь. Лязгнет за шторами темнота и смолкнет; ключник не из местных, мальчишка неприкаянный, бряцает навесным замком, смотрит пристально: пустить ли тебя, хватит ли сил вернуться. Будет, будет, одним глазком и обратно.
За богорочком плешивеньким, малым-мало еленьким, пизда любимая машенька ставит пьесу, учит по слогам иконы сибирские, титлы бессовестно перевирая. Спать ложись, лживое ничто свое прячь под одеяло, уходи на дно, и не возвращайся.
Жиша - существо лесами дремучее, степями ковыльными расстеленное, холодное, что речушка под Клязьмой, всуе не поминай. И вышло так, что много в человеке подробностей, а целым так и не стал. Тянет Жиша заунывную - скавуль да скавуль - смертушка моя лебёдушка, все нутро истоптала, душу выскоблила и по ветру пустила. Быть урагану и молниям, и потопам, и мору великому, а кто уже подох как бешеный пес, тому подыхать дважды, и плыть по Москве-реке, рычать и скалиться, скалиться и рычать на мимо плывущих: в яликах и теплоходах пузатых, и речных трамвайчиках, поездах грохочущих с простынями мокрыми на исцарапанных окнах. Иллюминация под водой в честь половодья. Плывут хлева стервятины полные, как ты там? Тепло ли тебе? Помнишь ли еще? машенька так и говорит на камеру, как записано, мол, училась я уму-разуму на философском факультете - вся в круглых пятерках, а вы меня как ебать будете, потому что если анфас, то я волосы в пучок соберу, а то налипнет, а я как на зло зонт дома оставила, и душу не пользованную совсем, до лучших времен берегла, в кладовке - ровнехонько между велосипедом и ковриком для йоги из экологически чистого, на медвежьем духу, ранней весной, спозаранку, бывало, вылезешь, глаза протрешь - а чего встал? чего встал-то? теперь броди по грязным сугробам, с обледенелых сосен кору сдирай, точи когти, скоро пригодятся, совсем скоро на редких проталинах, там, где шел некто, раздирал горло, из луж пил, вглядываясь, - как ты там? - да и остался на той стороне, пророс сквозь почерневшие листья сморчками, - было тело холеное, внутри гулкое, - угукает машенька в самую темноту, - стало гнилью болотной, теперь же и брюхо набить - самое лакомство. "Угу!" - отвечает Жиша. То-то и оно, что как ни тяжёл на душе камень, а пустота тяжелее. Мечется машенька, платья на себе рвет, выпить ли яду самую малость, чтобы умереть да не вовсе, говорит машенька, что жизнь рассыпав по местам чужим и случайным, растеряв по дурости, растранжирив на цацки и бряцки с драконами в вензелях, ленты радужные и песни застольные, говорит, что и не найти эту жизнь никак, одно только средство - из-под земли подглядеть. Стучит кулачком по доске дубовой - пустите! - а и нет никого, - одни чашки да плошки грязные по столам: кто из моей миски кашу ел? Кто на кровати моей дубовой утехи чинил? Хоть бы протерли за собой, бессовестные!
Все как и полагалось: вещество сна было серым, точнее, дымчатым. Туман этот был настолько плотным, что сквозь него невозможно было продраться к яви. Почти невозможно: здесь вопрос отчаянности желания и сил. Впрочем, кажется, желание и есть сила. Возможно, здесь стоит перекреститься, когда. Вьется змейка голубая в кустах розы колючей, сладкоголосит: аспидушка ли я проклятая или твоя любовь последняя? Впрысну яду - будешь век мой след искать, а и не сыщешь. А сыщешь, то и ядом снова насытишься. И еще век ходить тебе по свету, мучиться жаждой, скавулить, безобразить, по зинданам сырым сиживать, в колодца бросаться, землю нюхать: чем пахнет? Везде мной. Куда ни глянь -везде - я.
Проснулась машенька, зевнула, хрустнув челюстью и, почесав причинное, вскочила. Подошла к окну, заглянула украдкой: что бы там? Ничего. Все как и было: ничего. Существо я - мифологическое, - предположила машенька, - и пошла бриться: вдруг чего станет?
*скавуль — изобретение Феликса Доброго Кота, с укором смотрящего на Анну Долгареву .
Текст так же на https://vk.com/@moskvichev.writer-zhizn-kak-neinteresnoe-prikluchenie
