Мне было 16 лет, когда я в первый раз приехала в Новосибирск. Это была недельная учёба по подготовке вожатых для детских лагерей. У нас была насыщенная программа - мастер-классы, тренинги, задания на развитие лидерских качеств, игры на сплочение и командообразование, вечерние фитбэки с обсуждениями и горячими спорами, заканчивающиеся далеко за полночь. Ни одной свободной минуты. Но было то, что вторгалось в наше плотное расписание, заполняло собой всё, в одно мгновение всё для меня меняло. Это был он и его музыка.
Я приехала на учёбу на один день раньше (спасибо расписанию поездов). Приехала на базу отдыха, ходила вдоль Обского моря и пинала камушки. Вокруг росли сосны, воздух был горячий, маслянистый, хвойный. И на всей базе отдыха - никого, ни одного человека. Все начнут приезжать ближе к вечеру, во второй половине дня. Мне было легко и радостно, в голове - ни одной мысли. Тогда я ещё не знала, что через 15 лет назову это состояние медитацией, научусь сама создавать его и практиковать ежедневно. В тот момент я услышала музыку. Она звучала из открытого окна в большом зале (там будут проходить все наши занятия и тренинги).
Когда я зашла в зал, я увидела его. Невысокий, худой, весь в чёрном. Коротко стрижен. Молодой, ему было едва ли больше двадцати пяти. Его плечи были напряжены, глаза закрыты, брови сведены как от страданья. Его руки летали над клавишами фортепиано так быстро, что я не успевала уловить его движения. Я боялась сделать шаг. Боялась шевелиться. Боялась дышать. Боялась на него смотреть. И не смотреть не могла. До сих пор я не знаю, сколько прошло времени прежде, чем он закончил играть.
- Вагнер? - спросила я.
Он улыбнулся.
- Кофе? - спросил он.
Сколько времени мы проговорили в баре, я тоже не знаю. Я выпила три кружки кофе, он - одну. На двоих у нас скопилось восемь кубиков сахара. Мы говорили о музыке, о немецкой культуре, о Вагнере, Ницше и Шопенгауэре, о предназначении (о дхарме и адхарме, но тогда я не знала этих слов, и он, наверное, не знал). Мы говорили о любви, которую нельзя спланировать или построить, нельзя разрешить или запретить, нельзя выстроить для неё удобное и правильное русло словно для горной реки. Эта река снесёт тебя прежде, чем ты успеешь взять инструмент.
Я не помню, как он ушёл. Помню две пустые чашки с разводами от кофе и восемь кубиков сахара на блюдцах. Я не спросила, как его зовут. Он не спросил, как зовут меня. Больше мы ни разу не встретились.
Началось обучение, люди, голоса, постоянное движение. Я старательно училась, я же ответственная. Только иногда, забегая в бар перекусить, я видела на столе пустую чашку от кофе с нетронутыми кубиками сахара. И иногда, играя на улице в подвижные игры, я замирала от музыки Вагнера из пустого актового зала. И потом, уже с дипломом готового вожатого, в последний раз гуляя по берегу Обского моря, вдыхая маслянистый сосновый запах, я понимала: не ради этого диплома я приехала сюда, ради той встречи, которая была в первый день.
Смешно, наверное, но я вернулась в Новосибирск своей юности. Туда, где была шестнадцать лет назад. Шёл второй день в этом городе. Я сидела на берегу Обского моря со своим старшим сыном. Бегать по городским достопримечательностям и фотографироваться с памятниками не хотелось. Мы ели черешню, смотрели на воду и говорили о предназначении каждого человека (дхарме и адхарме, я теперь знаю). Я говорила ему, как важно найти именно свой путь - тогда каждый шаг будет приближать тебя к цели, а не отдалять от неё. Тогда каждый результат будет радовать тебя, а не казаться бессмысленным и пустым. Тогда каждый твой опыт будет ценен, и ничего, даже неудачи, не будут тебе в тягость.
Мы говорили о сверхчеловеке, описанном Ницше, и о том, как важно не свернуть в сторону, не исковеркать, не извратить, не переиначить. Как важно называть белое - белым, а холодное - холодным. Как важно быть открытым и честным перед самим собой.
- А какое, ты думаешь, главное качество в людях? Честность? - спросил сын.
- Честность, - подтвердила я.
И задумалась. Мне было важно сформулировать ещё что-то, без чего честность не имеет никакого смысла. Какой смысл честно говорить тяжело больному ребёнку, что он умрёт через полгода? Какой смысл честно сообщать пациенту, что после этой операции на мозг он навсегда ослепнет? Какой смысл честно оценивать перспективы какого-нибудь благотворительного, социального или добровольческого проекта и отказываться от него, даже не попытавшись начать?
- И ещё одно. Но, Мить, я не знаю, как его правильно назвать. Всё, что ты делаешь в жизни, ты должен делать на благо. Вот думаешь о каком-то деле и понимаешь, что, когда ты его сделаешь, мир станет добрее, лучше. Что твоё дело кого-то порадует, кому-то поможет. Как назвать это качество? Желание заботиться о мире вокруг? Доброта? Человечность? Сострадание? Чуткость?
Позже, на Байкальском проекте Женя назовёт это качество "отношением хозяина".
Позже, на "Байкальском проекте" Надя скажет: "Это когда живёшь и делаешь добрые дела, не потому что их нужно делать. А потому что не делать - ты просто не можешь".
В Новосибирске на набережной я не нашла правильных слов.
Позже, на Байкальском проекте, у костра, Митя получит ответы на все свои вопросы.
А фотография - с Крита. За несколько часов до момента, когда я получу все ответы на свои.
