Вчера Никита принёс мне две машинки и сказал: "Давай играть. Ты будешь мама (машинка), я буду мальчик (тоже машинка)". "Давай," - говорю. Никита (играет, глаза закрыл, весь в образе): "Я потерялся, аааааа!" Я (взволнованно и заботливо, тоже в образе): "Маленькая машинка, это ты кричишь?" Тут с Никиты слетает весь актёрский задор, он смотрит на меня серьёзно, с укоризной и каким-то разочарованием: "Мама, это я кричу. Машинка не может кричать. У неё нет рота".
Смиряюсь со своим невежеством и делаю выводы: детская рациональность безгранична.
Сегодня Никита снова несёт мне машинки. Сегодня он - мама (машинка), а я - маленький мальчик (машинка). Говорит: "Ты потерялась, кричи". Но я-то уже умная, я знаю, что у машинки "нет рота" и кричать она не может. Говорю очень грустно: "Я не могу кричать, мне нечем, у меня рта нет". У Никиты уходит ровно одна секунда на раздумья и театрально сосредоточенное лицо. Затем он вскидывает вверх подбородок, брови и указательный палец: "Идева! (идея)", делает что-то пальчиками у машинкиного капота, говорит "чик-чик" и радостно мне заявляет: "Всё, теперь у неё есть рот!"
Снова смиряюсь со своей примитивностью и делаю выводы: детские возможности безграничны.
Вспоминаю слова Бернарда Шоу: "Единственный, кто поступал разумно, был мой портной. Он снимал с меня мерку заново каждый раз, когда видел меня. Все же остальные всегда подходили ко мне со старыми мерками, ожидая, что я им буду соответствовать".
Сегодня нет ничего из вчера. Удивительно, что я учусь этому, а младший сын - знает это с рождения.
