И вот, я ушла из «аквариума».
У меня была тысяча дел. Механическая пружина внутри, туго заведенная, сплющенная, чтобы не чувствовать боли, чтобы не верить тайному, погребенному «меня не любят»; чтобы оно не всплывало, не душило, не устраивало истерик прямо на поле боя, когда надо собраться и идти в безопасное место.
У меня была тысяча дел. Я приехала к своему отцу, записала ребенка в кружки и секции; и продолжала работать, конечно. Внутри меня что-то, заведенное, бежало, и не могло остановиться, пока не кончится завод.
Однажды я прошагала пару километров до ребенкиного кружка, по обычной балахнинской октябрьской погоде –5, снежок в лицо, ветер; в теплых зимних сапогах. И упала с болью в ногах. Обморозила. Не смогла ходить всего лишь два дня; но вот тут-то нужно было остановиться, на самом деле остановиться; лечь в больницу, понять, что это обострение; перестать, наконец, бежать. Понять, что бежать некуда, и то, от чего я бегу — ненужность, ничейность, бездомность — догнало меня, обогнало и даже приперло ножичком к тротуару.
Мне было грустно от серого октября, от унылых чужих квартир, от нелюбимого города. Я не хотела в больницу. У меня уже кончался «завод пружины», уже подступали слезы-сопли «у меня нет близкого человека». Всё, что я хотела – это найти кого-то, к кому можно прислониться и отогреться, поскорее, пока тело не начало скорбеть и истерить какой-нибудь болезнью. Я была в очевидном посттравматическом расстройстве, и поэтому не стала беречься и вписывать себя в нормальную жизнь;
вместо этого я рванула в Мезмай. В предгорный домик без электричества, за пять км до единственного сельского магазина, где не было даже адреса, но зато там были хорошие соседи.
В соседях была Она. Девушка, похожая на меня, как странное зеркало. У нее тоже была дочь по имени Рада. Сама она, как и я, когда-то звалась Катей, но ей это надоело, и она взяла себе другое имя. Эта девушка просила помощи.
И она принадлежала к тому редчайшему типу людей, которым я помочь не могу — таких я встречала всего три раза в жизни. Если я себя определяла как стоящую на границе миров, то она давно стояла за границей, и оттуда, из небытия, как через мутное стекло, смотрела на людей. Физически у нее было тело, дом, здоровье, муж и дети, но она стояла за границей и иногда выводила на стекле пальцем: помогите, я не живая, у меня нет смысла жить…
Она не помнила, когда это с ней случилось; наверное, так было всегда.
Таким я и почувствовала Мезмай, по своим и ее ощущениям: место-тупик, поворотное место, позволяющее постоять на границе миров и выбрать: остаться, или уйти, или зависнуть.
Первый месяц мне было там хорошо. Я ощущала себя девочкой 12 лет: легкой, хрупкой, выносливой, подвижной, симпатичной, стройной… Я снизила таблетки и много ходила. Изредка, внезапно, отнималась то рука, то нога, но я не обращала внимания на это. Мне было хорошо. Я впервые ощутила, что моя «война» закончилась, увидела, что растут цветы… В декабре растут цветы.
А потом соседи уехали, выпал снег, сломались солнечные батареи, и у меня отказали ноги. Началась гангрена. До меня, наконец, «докатилось»; То Самое пришло, и не одно, а с родней своей — с Нелюбимостью, с Ненужностью — и нашло меня тогда, когда я, казалось, надежно о нем забыла.
Я была к тому времени уже очень хорошим мастером проработок. Я себя прорабатывала, и сама, и с помощью своих учеников;
и что же я видела в проработке на тему здоровья?
Я видела идущего ко мне человека с рюкзаком, путника. Я — Портал. Он ищет меня, он ищет Портал, и мне нужно – его.
Таков был Сценарий. Мой сценарий не позволял обрести здоровье и дом прежде, чем найти любовь. Мой сценарий ставил любовь гигантским камнем посреди дороги.
… Впрочем, мы уже были с ним, заочно, знакомы. В то самое время, когда я экстренно меняла свою жизнь, сбегая от мужа, жизнь моего путника тоже была смята и переломана. Его прежнее стало ненужным, потеряло смысл и возможность. И нам оставался всего лишь год до встречи.
И четыре года до Дома.
(продолжение следует, страничка автора здесь https://vk.com/id52a)