Эссе из цикла "Философия тяжёлой музыки", посвящённое альбому «Dark Medieval Times» группы Satyricon
Среди классиков блэк-метала Satyricon из Норвегии выделяется самым необычным названием. Другим хотелось назваться устрашающе или загадочно, мрачно или трансцендентно, а эти норвежцы выбрали себе заглавие фривольного римского романа. А за «мрачность» призвано отвечать название первого альбома – «Тёмные средневековые времена». Является ли «темнота» средневековья здесь всего лишь расхожим штампом, либо это отражение определённой мировоззренческой установки, наделяющей время и события «Сатирикона», в противовес более поздней эпохе, «светлыми» характеристиками? Если верно второе, то на чём основано подобное мировоззрение?
Думается, что не только на климатических особенностях так непохожей на Норвегию тёплой и солнечной южноиталийской земли, где разворачивается действие романа Петрония. Основы лежат глубже. Какой мир, собственно говоря, описывает Петроний Арбитр в своём романе? Это Римская империя середины I века нашей эры, эпоха владычества Нерона. И хотя это имя у нас не принято ассоциировать с чем-то хорошим, до полномасштабного хаоса и упадка, что стал отчётливо проявляться в III веке, ещё далеко – впереди достаточно благополучное столетие под крылом династии Антонинов, давшей Риму и миру плеяду выдающихся императоров. Однако предпосылки будущего упадка были заметны уже тогда, и герои «Сатирикона» говорят о них открыто и много. Если пытаться их систематизировать, получится примерно такая формула: примат формы функционирования институтов над содержанием, а также её неизбежное вырождение в пустую, ограничивающую развитие оболочку.
Так, начинается дошедшая до нас часть «Сатирикона» с обсуждения известной школы риторов. Выясняется, что риторика, эта жемчужина античности, под влиянием восточных традиций красноречия (результат эллинистической эпохи) выродилась во фразёрство и пустое украшательство речи, а о глубине смысла и действенности говоримого уже мало кто заботится. Далее выясняется, что и поэзия носит черты упадка: повторение одного и того же по устоявшимся поэтическим канонам и правилам заменяет творение нового. Ещё пример: портится латынь, становясь вульгарной и варварской. Распадается и социальная иерархия: вольноотпущенники, то есть бывшие рабы, получают образование, богатеют и становятся более сильной и надёжной опорой императорской власти, чем старинные знатные семейства.
Разлагаются семейные устои: всеобщий аморализм дошёл до того, что чувственные наслаждения ставятся выше ценностей брака, и каждый только и делает, что гонится за удовольствиями, не разбираясь в средствах и источниках. Мужчины, женщины, мальчики, девочки, рабы, гетеры, жрицы, свои, чужие, за деньги или просто так – всё сплелось без правил и морального закона. Характерно, что и сам «Сатирикон» – это лишь пародия, повторение известной и проработанной формы, в данном случае – романа о гневе бога и последующих злоключениях. Только если в «Одиссее» гневался Посейдон, а в «Энеиде» – Юнона, то в «Сатириконе» – Приап. Именно его святилище осквернил главный герой Энколпий, за что бог плодородия и насылает на того неприятности, среди которых половое бессилие – удручающее, обидное, но не самое опасное.
Центральную роль Приапа можно было бы объяснить сатирическим, фривольным характером книги, если бы кризис традиционной римской религии и без того не проявил себя во множестве примет. По сути, деградация семейных ценностей – это следствие общего вырождения римской религиозности, что тоже в какой-то мере стало наследием эллинизма и следствием грандиозного расширения империи на восток. Множество новых божеств, культов, верований, обрядов, ритуалов, гимнов, жертвоприношений – всё это не могло не релятивизировать старинный римский пантеон с его Юпитером на троне и гениями у каждого семейного очага. Религия становится неотличимой от магии, жрецы превращаются в колдунов, прорицателей и чародеев, ориентированных не на духовное постижение трансцендентных сущностей, а на практики – телесные, магические, теургические, жертвенные и т.д. Причём со временем всё более дикие, кровавые, варварские. На место веры окончательно приходит суеверие, чтобы несколько столетий править римским миром эпохи заката.
Но именно с этого времени – с середины I века нашей эры – начался рост новой духовной силы – одной из сект римского востока, которую можно было бы и вовсе не заметить на фоне существовавшего тогда религиозного многообразия. Но она не захотела быть в числе многих и привлекла на свою сторону и поставила на службу предшествующую философию, начав вырабатывать мощную догматику и обосновывать свою правоту рациональными методами. И у Рима не нашлось средств противостоять этому движению, кроме военных, но сила руки не может сладить с силой духа. И пока тело империи медленно разлагалось заживо, в нём созревало новое тело – Христово, полное воли к жизни и к власти. Сжигание в печах палингенезии отмирающей оболочки можно описать так: переход от политического единства и духовного многообразия Античности к политическому многообразию и духовному единству раннего Средневековья.
Является ли этот исторический переход уходом из «света» во «тьму»? А являются ли готические соборы с их величественной архитектурой, золотыми иконостасами и фресками лучших мастеров «тьмой» по сравнению с перепачканными кровью и спермой храмами античных богов? Является ли менестрельское воспевание прекрасных дам «тьмой» по сравнению с вакхическими и приапическими гимнами? Является ли философски обоснованное единобожие «тьмой» по сравнению с причудливыми культами богов вроде Митры, Элагабала или Абраксаса, расплодившимися в Империи времён заката? Античность словно устала от самой себя – своей перманентной политической нестабильности, неудерживаемой огромности, неспособности противостоять чужому и чуждому, груза грехов и пресыщенности соблазнами, не находящими преград для удовлетворения. Люди делали выбор в пользу христианства, и количество однажды перешло в качество: Средневековье – это и есть новое качественное состояние средиземноморской ойкумены, аттрактор, к которому потянулась флуктуирующая система. И то, что однажды новая форма тоже начала коснеть и разлагаться внутри себя, не отменяет глубокой правильности и даже, может быть, исторической неизбежности римской метаморфозы. Рим, словно сбросив змеиную кожу, возродился к новому правлению над миром – не мечом, а словом.
Но печи палингенезии работают без остановки, и вот уже средневековая форма плавится, чтобы дать дорогу новому. И этот процесс, как и разложение Римской империи, оказался очень долог. Первым всплеском было Возрождение – ностальгирующий взгляд в некогда отторгнутое прошлое в попытке увидеть там то, что может показать путь к будущему. Характерно, что именно в эту эпоху появились романы, относимые к низовой, смеховой, фривольной культуре – «Декамерон» Бокаччо, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле и т.д. Традиция «Сатирикона», прерванная на тысячелетие, возродилась, и принялась откуда-то с общественного дна противопоставлять высоким нравственным идеалам Средневековья безудержную дионисийскую весёлость и приапическую вседозволенность, используя смех как оружие против серьёзности прежнего благочестия. И пирамида ценностей, как песочные часы, отмеряющие срок жизни эпохам, вновь перевернулась.
По сути дела, песок Средневековья окончательно пересыпался совсем недавно, мы даже и не заметили, как вернулись во времена поздней Империи. Идеология хэви-метала, особенно его «чёрной» разновидности, в этом культурном процессе не была маргинальной, асоциальной и контркультурной, как, возможно, это казалось со стороны и даже многим деятелям жанра. Напротив: при всей своей внешней причудливости и экзотичности, эта идеология является абсолютным мейнстримом эпохи, причём предельно откровенным и агрессивным мейнстримом, не стесняющимся проговаривать то, что другие стыдливо умалчивают. Более того, сатанизм – ещё относительно мягкая форма отрицания христианского средневековья, в чём-то даже отстающая от нынешнего момента, ведь сатанисты по-прежнему борются с Богом на средневековой территории религиозной войны. Они возрождают ключевой антагонизм Средних веков – борьбу между Богом и Дьяволом, между светом и тьмой, между духом и плотью, только переворачивают иерархию, как пентаграмму и крест, головой вниз.
А вот Satyricon, взяв себе название романа Петрония Арбитра, сделал шаг к признанию, что новый, постхристианский период европейской истории – это реинкарнация поздней античности на очередном витке истории. Снова царствуют суеверия вместо веры, снова люди поклоняются силам природы (разве фрейдовское либидо – это не развоплощённый Приап?), снова преследуют христиан и погружаются в безудержный разврат, в котором тело – лишь инструмент наслаждений. Нынешняя эпоха – это отрицание отрицания, и даже политическое единство, в противовес мировоззренческому, в какой-то мере восстановлено в виде Евросоюза.
Правда, на своём первом альбоме Satyricon, несмотря на его название, ещё испытывает определённые ностальгические чувства к Средневековью. «Мы викинги холодной зимы» – поётся в песне на норвежском языке, и это можно понять: именно возвращение ко временам викингов, ведение от них духовного преемства стало для многих металлистов способом отринуть христианство и расквитаться с некогда победившей на северных землях идеологией. Но если кто-то остаётся в этой точке, то для Satyricon это лишь временная остановка на извилистой лесной дороге, тонущей в тумане и полной теней минувшего. Через 15 лет группа выпустит альбом «Эпоха Нерона», а ещё через девять споёт «Прорвись сквозь туман времени, дух Рима». И этим призывом Сатир и Фрост – два постоянных участника группы – хорошо показали источник своего многолетнего вдохновения, когда-то заставившего признать Средневековье принципиально тёмным временем и стать апостолами воскрешаемой древности.