зина

иногда она мне говорила,
что не любит
ни музыку, ни людей,
ни книги,
что ее все достало,
и не будет она
ни поэтессой,
ни музыканткой,
ни чьей-то вообще женой,
что весь мир ее сжался
до маленькой точки
—
вот бы достать до звезд.

«тут все давно сожжено,
мы в этом не участвуем».

она не носила платьев,
не дула губы,
не позировала для фото,
но меня почему-то тронула
эта упертость,
детская наивность,
ее голубые глаза.
и то, как она смотрела
исподлобья, когда была
до чёртиков зла
—
а злиться она умела.

ее звали зина,
она не любила зимы
(эта глупая рифма здесь неспроста),
мне казалось, что зина
ужасно капризна
и невероятно глупа,
пока темной ночью
она не позвонила,
выведав мой номер,
непонятно у кого
и плакала зина
мне в трубку часа
полтора, потому

что

ее все достало. ветер холодный хлестал лицо. она не могла смотреть на людские лица, ей было больно слышать, как кто-то смеется за ее спиной, она не хотела быть певицей, а мать ее вечно твердила: «ну что ты, зина, ну какая из тебя актриса, ведь ты нелепа, ну, зина, прости, я не хотела тебя обидеть, но ты понимаешь...» и прочее, и прочее.

я не знаю, как она не сошла с ума,

но

иногда она мне говорила,
что не знает ничего в этом мире,
а то, что ей известно, кажется выдумкой, невероятной глупостью, что все люди обманщики и не несут ответственности за свои слова, что эти мальчики — в сущности, все они глупые мальчики, а она почти всегда права. я слушал тогда с усмешкой «какая же ты смешная», а она все смотрела серьезно в небо, и никто не понимал, что в ее голове.

куча! невероятно много деталей, что она находила в мире, что она любила эти глупые вещи, что она все знала и ничего не знала, а ночью она непременно смотрела на звезды или плакала в подушку,

потому что

зину все-все! достало,

но зина никогда не жалела, что рассказала мне все о своей жизни, все выложила на стол, даже не попросив расписаться «никому ничего не скажу», просто есть такие, как зина, что неуклюжи, что смеются громче всех, что не любят холод, мороз и стужу и половину мира, что вообще-то капризны бывают до жути, чье сердце, кажется, давно застыло, сжалось до размера зрачков, до горошинки, может, даже тюбик от пасты она не закрывает, оставляя ее засыхать. но не знаю ни одну, что была прекрасней этой странной капризной девочки с голубыми глазами.

мне иногда казалось, что таких очень мало, что такие берутся с других планет, но, когда она позвонила, слушая весь этот бред — и про кошек, и про телеги в крепостной России, я все думал, а вдруг люди красивые не потому что у них приятные лица, а потому что они любимы кем-то, будь они в тысячу крат капризнее зины.

она чуть не свела меня с ума. однажды мы шли с ней вместе, а она спросила «а что ты будешь делать дальше?», а я стал отвечать, что, мол, школу окончу и там по списку, она отмахнулась, сказала, что глупее не слышала ничего, потом поправила свое коричневое пальто, натянула перчатки и пошла прыгать по лужам, ей было все равно, там вокруг грязи куча, а я смотрел на нее и думал «вот чудачка, Боже, куда меня занесло».

потом я окончил школу, больше не видел зину, знаю, что ее мать все так же причитала на ее младшего брата, но мне хочется верить, что зина стала-таки актрисой, живет во франции (ей очень шел берет), болтает обо всем французам из театрального и вспоминает меня мельком,
когда думает о звездах.

я люблю тебя зина,
ты молодец,
никогда не поздно.

ведь,
по правде говоря,
никогда
не бывает
поздно.