Самая короткая дорога к антисемитизму — это работа в еврейской организации…
Я бы не вспомнила эту шутку моего старого приятеля Семки Венцеля, оброненную как-то по случаю, если бы судьба при- чудливым изгибом не занесла меня в Германию, заставив поработать в одной еврейской организации.
— Так кем ты сейчас работаешь? — недоуменно спрашивали меня подруги.
— Работаю еврейкой, — так же недоуменно отвечала я.
— И платят? — удивлялись они.
— Платят, — удивлялась я. В действительности же наша кон- тора напоминала мне советский дом культуры только с сильным еврейским акцентом. Все кружки и клубы у нас еврейские. Ветераны Великой Отечественной войны — евреи, поэты и про- заики из литературного кружка — евреи, художники — тоже наши люди, юные шахматисты, само собой, шахматы — вообще традиционный еврейский жанр. Ну, а про клуб одесситов и говорить не приходится. Как заметил популярный сатирик — в связи с массовым отъездом евреев из Одессы, политическая и сексуальная жизнь города сильно снизилась.
Когда потерянные от переезда в чужую страну и незна- ния языка пожилые евреи возникали на нашем пороге — они успокаивались. В каком-то смысле наша контора обладала расслабляющим эффектом. Во-первых, здесь все говорили по-русски, что сразу радовало, и ты мог не стоять соляным столбом с ужасом вслушиваясь в непонятную чужую речь, а во-вторых, здесь были клубы по интересам. У нас можно было найти единомышленников, что в эмиграции особенно важно.
Я занималась культурой для русских евреев. Устраивала музыкальные, литературные и прочие просветительские вечера. «Несла культуру в массы» — как сказал бы тот же Семка Венцель. И в принципе была довольна, особенно, когда вечер удавался и мои старички уходили от меня довольные.
Самым сложным народом оказались литераторы. «Кружок при синагоге, а амбиции как при Союзе писателей» — сфор- мулировал мой приятель. Чувствуя во мне коллегу по производственному цеху, свободные авторы завалили меня огромным числом толстенных рукописей. Большая часть из них не выдерживала никакой критики.
Если человек всю жизнь проработал инженером по технике безопасности где-нибудь в Черноголовке, а на старости лет, обеспеченный социалом и обилием свободного времени, стал писать роман, — убежденный, что это, конечно же, «Война и мир» и «Анна Каренина» вместе взятые… То чтобы с ним раз- говаривать, надо обладать квалификацией психотерапевта. Я поняла это не сразу.
Вовлеченная в дискуссию, по простоте душевной сказала какие-то профессиональные слова, что мол автору неплохо поу- читься грамотному русскому языку, а данная рукопись имеет такое же отношение к литературе, как я к балету Большого теа- тра. И осеклась… Был страшный взрыв негодования, обвинения и сердечный приступ. После этого я стала осторожнее.
— Кто из вас более великий рассудит время, — улыбалась я очередному автору. — А литературный вечер в принципе сде- лать можно. Но не сейчас, позже… Знаете, в этом месяце сплошь еврейские праздники.
— Снимаем нагрузку с больничных касс, — сказала я своему начальству. — Пусть пишут. Очень полезно, особенно в пре- клонном возрасте. Будет меньше инфарктов и инсультов.
Со временем я литераторов просто полюбила. Абсолютно самодостаточны. Никакой с ними возни — сами пишут, сами читают, сами слушают.
Труднее было с учеными — те все норовили позвать на лекции по квантовой механике. А у меня в школе и с арифметикой было плохо.
Ветераны — те каждый год 9 мая праздновали День победы над фашистской Германией. Выпускали стенную газету на русском языке с фотографиями. Надевали ордена и ездили на братское кладбище с ветеранами-немцами. Очень трогательно, я вам скажу. Им всегда было о чем поговорить.
Одна активная ветеранша к 9 мая написала сценарий празд- нования Дня Победы. Шеф собрал всех творческих работников у себя в кабинете на обсуждение. Сценарий был написан в луч- ших традициях концертов после партийных съездов. Здесь было все — и песня «Стоит над горою Алеша — в Германии русский солдат…» и танец «Яблочко» в исполнении детского еврейского танцевального коллектива, и громкое декларирование стихов известных советских авторов. В-общем, сидя на этом творческом совете, я больше всего боялась расхохотаться в голос. Смех просто душил меня.
Если учесть, что место действия — центр Берлина, Германия, здание синагоги, 2002 год — то градус абсурда, комичности про- исходящего приближается к запредельному.
Так вот, идет эта дискуссия о победе над Германией, а в это время в кабинет заглядывает кудрявая голова и кричит:
— Мацу привезли! Все на разгрузку!
Конечно, жанр, в котором мы все здесь живем — это трагико- медия. При приеме в еврейскую общину одна дама воскликнула:
— Как это вы мне не верите?! Христом-Богом клянусь, я еврейка! А на одном бурном собрании где, как водится, все переруга- лись и так и не смогли ни о чем договориться, мой седовласый
сосед вздохнул с библейской грустью:
— Как с ними говорить? Рука руку моет и обе грязные…
А недавно мне позвонила одна знакомая еще по Питеру журналистка, она живет в Мюнхене и работает в Толстовском обществе. Мы с ней долго проговорили.
— Я работаю русской, а ты еврейкой, — подытожила она. Летом нашей конторой была организована прогулка на кора-
бле по реке Шпрее для еврейских активистов. «Вот, вот, вот, идет еврейский пароход — боцман, лоцман, Кацман…» Акти- висты долго перезванивались, обсуждали кто берет какую еду, а любое еврейское мероприятие, по моему опыту, начинается с обсуждения меню. Хорошо, если после долгих споров на эту тему останется время для уточнения сути самого мероприятия. Так вот народ на прогулку подобрался все больше днепропе- тровский и черновицкий, а там с едой все обстоит серьезно. И на корабль были загружены огромные баулы со всевозмож- ными припасами для культурного отдыха. И только наши люди решили слегка перекусить, выпить, а затем и потанцевать вволю, для чего принялись не спеша расстегивать на летнем сол- нышке молнии у баулов, как появилась худосочная официантка с белобрысым шефом и на чисто немецком заявила, что всю еду и напитки необходимо покупать в корабельном буфете. А при- носить съестное и выпивку на корабль нельзя.
Активисты так и застыли над надкусанными бутербродами с копченым салом. Праздник грозил быть испорченным.
— Так у нас еврейская организация, — нашелся кто-то. — Нам нельзя, у нас здесь все кошерное…
Пристыженные немцы удалились, а активисты достали из баулов кошерную водочку и продолжили гулянье. Танцевали с таким чувством, что одна дама из старой эмиграции угодила в стеклянную витрину и разбила ее.
Опять прибежали немцы.
— Да заплачу я им, заплачу, — замахала она рукой, оттирая потекший грим с лица. — Пусть отвалят…
— Конечно заплатит, — сказала моя соседка. — Да она, если захочет, может купить этот пароход вместе с официанткой, все пароходство и реку Шпрее в придачу…
— Ну это, пожалуй, вы преувеличиваете, — вежливо возразила я.
— Преуменьшаю! — захохотала дама.
Вот и я не знаю, преувеличиваю я или преуменьшаю, описы- вая картинки своей жизни «работая еврейкой».
— Послушай, и чем ты там занимаешься, — недоумевал, вальяжно развалясь в кресле огромного кабинета с видом на Неву мой питерский издатель, друг мятежной юности. — Мелкий служащий при синагоге…
Я не стала ему ничего объяснять. Потому как здешнюю жизнь, как и любовь, объяснить нельзя.
Корабль плывет…