Люди не прикасались ко мне где-то полгода. Поэтому, когда малыш положил руку мне на спину, я спросонья вскочил на ноги. Больше меня перепугалась бабка, стоявшая позади малыша: крикнула, как ворона, потянула малыша прочь по двору, обдав меня брезгливым взглядом. Прикосновение мальца пульсировало на спине, я силился заглянуть за плечо, неужели он, и правда, меня потрогал?
Однажды ночью я брел вдоль улицы вплотную к стене. Не люблю, когда на меня таращатся. Парнишка на велосипеде с кубическим коробом за плечами вдруг остановился, и достал кусок куры. Я принял кусок, не сводя глаз с его лица, и мы соприкоснулись. Парнишка залепетал, но я плохо понимаю по-ихнему, поэтому двинул прочь, на ходу поедая мясо.
После коробейника и до малыша ни один человек не притронулся к моему туловищу. Вокруг все разгуливают намордниках и перчатках. Братец бы повеселился, увидев, как франты в пиджаках суют друг дружке синие щупальца.
Только малыш был без перчаток, живое прикосновение трудно с чем-то спутать. Я видел, как они с бабкой заходят в магазин, возле которого я обосновался. На помойку здесь выносят целые горы еды. Думаю, это связано с закрывшимися на нашем острове кафе. События одного порядка, как обобщил бы братец. Что-то не так с едой, иначе как объяснить палет, заполненный пачками сосисок, что я нашел у служебного выхода на прошлой неделе? Я метнулся к сосискам и принялся жевать прямо у полета. Магазинный служка выглянул и уставился на меня, вытирая синие ручищи о комбинезон. После я развалился в своем углу на картонках и пялился на ветки тополя наверху, воображал, что я на родном острове.
Раньше я обитал на Канонерском острове, недалеко от центра, через тоннель. Мы с братцем тоннель обычно пробегали, чтобы не обалдеть от шума грузовиков и не угодить под колеса. Из тоннеля, мимо трех панелек и милости просим на наш мыс. Мы обжили лачужку на берегу, если так можно назвать матрац, накинутый на треснутое бетонное кольцо. Сизый закрылок Залива, зубастые камни на отмели и белое небо над головой: чего еще просить у мироздания двум городским бродягам?
Мы кормились на задворках столовки, где нам оставляла горячий супчик круглая тетка с салфеткой в шевелюре. У меня на острове завелась пассия, квартирующая в одной из панелек. Вечерами мы шли глазеть на многоэтажные корабли, проходящие мимо прямиком в Балтийское море. Раз я затащил сучку на балкон парадной верхнего этажа, но дальше лизни не зашло: выкатились подростки, и моя пассия заспешила. А я остался наверху лицезреть лайнеры: их было два или три, они ползли мимо, и мне казалось, что это они стоят, а остров движется. Один из подростков, кажется, сказал, что таких, как я, берут в плавания.
А потом столовка накрылась. И не только она, но все островные точки с питанием, даже чопорный ресторан в доме культуры. Люди перестали ходить по улицам, и сколько мы с братцем не выглядывали нашу пухлую благодетельницу, её не было видно. Есть хотелось очень сильно, и мы задумались о вылазке на большую землю. Но тут мой братец приволок откуда-то эту тварь.
Она пахла тиной и состояла из бурой слизи. Братец бухнул эту груду на песок, и пока я ходил глотнуть воды из обугленного чайника, слопал почти всё. Я отведал, гадина была жилистой и соленой, я решил, он нашел её в воде. После этого последнего ужина мы много пили из чайника, а потом прямо из Залива. Братца стало тошнить. Ночью он не мог согреться, колотился, и я лег к нему вплотную. Утром я увидел, что он весь сочится кровью. На голове появились проплешины и раны. Он не открывал глаз и часто дышал. На острове есть клиника, да только туда не берут таких, как мы. Но я все равно побежал, позвать на помощь, но улицы пустели, а окна клиники были скрыты коричневым панцирем. Когда я вернулся, братец не шевелился. Он лежал, вытянув конечности у входа в лачугу, а злой балтийский ветер бродил по мысу, посыпая песком его измученное тело.
Я бежал через тоннель во весь опор. На выходе стоял грузовик с открытым кузовом. Я влез внутрь, в душную тьму. Остров, задраенные двери, моё воющее по братцу искусанное сердце исчезли, выключились.
Когда я очнулся, кузов был открыт, но пейзаж изменился. Мужик в маске стоял около дверцы. Медлить было нельзя, и я сиганул, обдав его громкой руганью. Шастал по улицам, нюхал смоляную воду в Неве, видел вдалеке белую груду лайнера. Что если братишка там, на палубе? На мёртвых улицах я видел пробегающие банды молодчиков, хотел попасться им на глаза, да вспоминал, что братишки нет рядом.
И вот, двор бесконечной жратвы. Чего только не было после сосисок: цыплята, требуха, жареная картошка, после которой меня мучила икота. Сколько я ни ел, все казалось мало. Никто не домогался до меня, как это бывает, когда где-то раздают еду. Получилось сделать запасы в дворовом закутке.
Малыш явился ко мне снова. Катнул мяч. А я так разнежился, что был не в силах даже оттолкнуть мяч назад, он так и остался лежать рядом, а малыша уволокла бабка. Мяч касался спины и я воображал, что ко мне пришёл братец.
Ночью я отлучился, а когда вернулся, обнаружил, что запасы перерывает кошка с парой котят. При виде меня они ринулись кто куда, только один котенок не смог улизнуть. Я прижал его тельце к земле. Он был таким живым, что захотелось задавить, сжать, вобрать в себя этот раскаленный хрупкий дух. Котеночья морда осветилась. Я обернулся, и он выскользнул. Бледный свет фар ударил в глаза. Бабушка малыша показывала на меня пальцем. От автомобиля отделились фигуры. В один миг я сам оказался на месте котенка. Они пихнули меня в багажный отсек, ощупывали мои зубы, светили мигающим фонариком в глаза. Они привели меня в комнатку с лежанкой и прозрачной дверью. Я проспал целую вечность.
Когда открыл глаза, перед дверью стояла столовщица. Я сразу ее узнал, потому что она была без намордника. Она открыла дверь и протянула мне печенье, потом опустилась на колени и обвязала веревку вокруг моей шеи. Распахнула руки и крепко меня обняла. Мы сели в машину. Она говорила по телефону, втолковывала, кажется, что я нужен, чтобы она могла перемещаться по городу. Наконец, я увидел остров. Толстуха взялась за веревочку, и я осознал, что она собирается вступить со мной в эту странную форму людских отношений, что зовется «моё».
На воде стоял лайнер, и я заметил, что от дверцы в корпусе к понтону на набережной протянут мост. Столовщица сопела, вытаскивая из багажника поклажу, а веревочку приладила к дверце. Тогда я подпрыгнул, веревочка соскочила, и я ринулся к понтону. Столовщица кричала позади. Понтон, мостик, прямоугольник двери. Я на борту! Ноги ткнулись в мягкий палас, я услышал голоса и юркнул в угол. Дверь захлопнулась, и голоса стихли. Я побежал по коридору и выбрался на воздух. На палубе я разогнул спину и узрел весь наш остров. Лайнер загудел, и остров двинулся назад.
Я глядел на панельки, где в окнах зажигались огни, на мыс и уже хотел отвести взгляд, как вдруг заметил у лачуги движение. Вытянул шею и понял: вдоль кромки песка бежал и лаял во всю глотку мой брат.
Если понравилась история, ставьте лайк и подписывайтесь.
Другие мои последние тексты здесь:
https://zen.yandex.ru/media/mlynchik/bassein-5e89ea4476040914a46837f8
https://zen.yandex.ru/media/mlynchik/kurinyi-bog-5dea15f7118d7ff7ff6c4f2c
https://zen.yandex.ru/media/mlynchik/kurinyi-bog-5dea15f7118d7ff7ff6c4f2c