— Ровно через месяц у твоего безумия будет пятая годовщина, дорогая.
Я стояла перед зеркалом и внимательно изучала свое отражение. Если бы меня увидел любой прохожий на улице, он не заметил бы ничего необычного — вполне себе приятная внешность молодой девушки, ничего сверхъестественного. И я была бы с ним согласна, если не считать одного «но»: у глаз, которые всегда были светло-зелеными, чуть прозрачными, появился тот самый оттенок — странный и бирюзовый. Этот цвет болезненно напоминал о трех лунах, которые я мечтала увидеть в небе или хотя бы в видениях. Он мучил еще и тем, что был похож на цвет глаз незнакомца. Бирюза, словно туман в летнюю ночь, то появлялась, то исчезала. Чаще всего ее можно было увидеть после моих видений. Но проходило несколько минут — и она улетала, будто ее и не было.
Поначалу я все списывала на обман зрения или игру света, но после того, как и Тори не единожды замечала сей странный эффект, пришлось констатировать факт: это действительно происходит. Собственная жизнь оставалась для меня полнейшей загадкой. В душе царил то полный порядок, то абсолютный хаос. Настроение менялось каждые два дня, чуть ли не по часам. Я винила во всем «их», тех самых странных внутренних гостей. Эта была единственная знакомая и понятная для меня причина, из-за которой я бы не впала в истеричное состояние и не понеслась бы в аптеку за успокоительным.
На мое счастье, у Тори появился молодой человек — Ник. Его увлечение психологией, астрологией и прочими неточными науками, если их вообще можно так назвать, мне весьма помогало. Он рассказывал мне про чакры, про потоки энергий, меридианы и тонкие тела, которые есть у каждого человека. Они с Тор встречались уже несколько лет, и я сама того не заметила, как по крупицам выдала ему всю свою историю. Это был третий и последний человек, считая меня саму, который знал подобную правду обо мне. И ведь не хотела рассказывать, да только вот жили мы под одной крышей, и скрывать обмороки становилось все сложнее. Ник тоже был не слепой, понимал, что со мной происходит что-то явно не из разряда бытового и житейского. Может быть, я еще и потому ему доверилась, что не было сил постоянно держать все это в себе. Сплоченность с Тор, проживание в одном доме и его знания многое помогли мне пережить. Я вообще была им безумно благодарна. За то, что не гнали слишком часто в тот дом у моря. За то, что не спрашивали каждый раз, что я видела или почему снова рисую символ. Им памятник надо поставить за деликатность и поддержку. И за то, что не считали сумасшедшей. Так и жили бы себе спокойно и мирно, да вот судьба, рвать ее за ногу, снова дала мне хороший пинок.
***
Однажды случилось нам с Ником остаться дома вдвоем — Тори уехала не то на работу, не то по другим делам. Я начала падать в самый прозаичный момент, что может случиться на кухне, — наливала кофе в чашку. Было все словно по сценарию. Свет везде, тело невесомое, странные расплывчатые картинки, которые больше напоминали яркое пятно. Опрокинув турку, а заодно и чашку, я начала заваливаться и рухнула бы на пол, если б меня не поддержали заботливые и крепкие руки. Ник усадил на меня в кресло, поставил рядом стакан воды, хорошо хоть не в руки дал, и молча сел рядом. И вот так мы сидели, уставившись друг на друга, как два партизана.
— У тебя очередной съезд мозгов с покрышек? — услышала я вполне серьезный вопрос, который мог бы вызвать у меня приступ хохота, если б не недавнее состояние.
Только этот человек мог выразиться именно в таком ключе, ничуть не заботясь о приличиях. За все эти годы я не обиделась на него ни разу. Это был мой личный странный рекорд, потому что по своей натуре я весьма склонна к этому глупому действию — обижаться.
Тем временем Ник продолжал:
— Дэя, божественная ты наша, приходи в себя давай!
Он мягко похлопал мне по щекам и все-таки сунул стакан в руки. Надо отдать должное — взяла, и даже руки не тряслись. Опять это имя — Дэя! Ну почему нельзя было назвать как-то обычно, по-простому? Как оказалось — нельзя. Моя мама всей душой прикипела к искусству. Она любила красоту и звучность. Обожала импрессионистов и вместе с тем получала удовольствием от искусства античной эпохи. Папа хотел назвать Елизаветой, в честь королевы, потому что имя, как он утверждал, должно нести своего владельца в той же мере, что и он его. Они спорили долго, практически все время маминой беременности, и определились уже после моего рождения, вполне ожидаемо — в пользу мамы.
Соглашусь, имя очень красивое и редкое. Немногие родители решаются назвать свою дочь столь нетривиальным образом, хотя в наше время каких только окликов не услышишь на детских площадках или в школах. Но конкретно для меня это имя было как рок… Я всегда говорю это слово, когда лишний раз не хочу упоминать судьбу. Рок лично для меня — это знать все и обо всех. Это страшно, когда ты понимаешь и знаешь истинную природу вещей, но ничего не можешь с этим сделать или как-то изменить. Вот такой был мой рок — мое собственное имя, божественное и сложное. Все мои мужчины были рады звучному имени (конечно, такая неординарность), а мне было тяжко. Тот незнакомец на пляже ставил на одну ступень имя и суть. Или же я так додумывала сама для себя.
— Да, Ник, именно это и происходит. — Я опрокинула залпом стакан с ледяной водой. Все мои домочадцы знали, что только такую я и пью. — Ничего такого, чего раньше бы не происходило, сам знаешь.
— Ты работаешь над собой? Над телом?
— Ты имеешь в виду те медитации, что ты мне дал еще полгода назад? Над которыми я билась несколько недель, а потом мне надоело. Потом я снова их начала, делала несколько месяцев, а потом прекратила, потому что они не помогали. Ты эти медитации имеешь в виду? — Я, видно, совсем пришла в себя, раз нашла в себе силы фыркать.
Ник рассмеялся, взял у меня стакан и поставил на стол.
— Да, именно те самые медитации я и имел в виду. Я сказал тебе сразу, что нужно несколько лет, чтобы привести твое тело в чувство после той нагрузки, что на тебя взвалил тот старец.
— Ник, он кто угодно, только не старец. Я же тебе объясняла свои наблюдения. Слишком уж он был быстрый, крепкий для старца. Знаешь, вот я даже не удивлюсь, если борода у него не настоящая.