— Потому что мне кажется, что это действительно «всё». Потому что я помню каждый чертов фрагмент видений, которые ты мне показывал. И потому что я без них действительно жить не смогу. А ты у меня их отнимаешь вот этим самым «всё».
Эйр впервые подошел ко мне так близко, что я могла видеть нитки на его рубашке. Он положил мне руки на плечи, безумно тяжелые и такие родные. Руки, которые никак не могли принадлежать старику, за которого я приняла его в первые минуты знакомства.
— Я клянусь тебе, что это еще не всё. Не бойся того, что видела, и того, что увидишь. Я обещал тебе, что покажу твою суть и помирю тебя с судьбой, и я выполню обещание. Дай себе, — он сжал мои плечи еще сильнее, — время. То самое ненавистное и незнакомое нам время.
— Сколько? Сколько же времени? Почему «нам»? Кому «нам»? Кто такие «мы»?
К своему стыду, мой голос дрожал, а глаза, несмотря на старания, стали мокрыми. Почему время должно быть незнакомым? Уж я-то знаю, как оно может предательски не вовремя заканчиваться. Не знаю, как и откуда, но я уже знала, что он мне скажет.
— Столько, сколько потребуется, чтобы вспомнить еще раз. — Его загадочные слова окончательно добили меня, и я просто разревелась. Он обнял меня. Все его тело было таким горячим, словно бы я обняла печную трубу. — Поверь, это не так много, чтобы потом совсем не замечать его хода. — Он отстранился от меня и посмотрел в глаза. — Я знаю, о чем говорю. Пускай луны укажут тебе путь.
Я хотела поправить его, сказать, что в нашем небе всего одна луна и что только в моих видениях их было три. Кричать ему в лицо, что он просто обманщик и гипнотизер. Но вместо этого я быстро посмотрела в небо, и взгляд мой остановился на том месте, где должно было находиться только одно небесное светило. Но лун действительно было три. Те самые луны, на этот раз все три белоснежные, которые я видела в наваждениях. Я опустила глаза, приготовившись задать ему кучу вопросов, но передо мной был лишь пустой ночной пляж. И больше ничего. Ни белого валуна, ни костра, ни Эйра. Я стояла одна под ночным небом и тихо плакала.
Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы найти в себе силы на первый шаг. По пути к дому я постоянно оглядывалась в надежде увидеть хотя бы призрак того, что еще недавно было реальным. Замерзшая, как суслик, я ввалилась в дом, до которого шла почти час, выпила столько воды, сколько попалось под руку, — это стало для меня неким еженощным ритуалом — и посмотрела в окно. Луна, желтая или серая, далекая и знакомая. И всего одна.
От внезапной лютой злости я кинула стакан об стену и рухнула на пол, заливаясь ненавистными мне слезами. Выла, как белуга, лежа на холодной плитке, и мечтала поскорее забыть все, что происходило. Ненавидела себя за глупость и идиотские надежды. Ненавидела Эйра и его луны, видения и все звездное небо целиком. Незаметно для себя я провалилась в сон, который впервые за многие дни не принес мне ничего, кроме темноты.
Поутру я чувствовала себя так, будто меня долго били. Ногами. Много народу сразу и одновременно. На всякий случай посмотрела в окно, но, как и следовало ожидать, увидела лишь серое небо и такое же море. Мягкая и теплая пасмурность теперь казалась ненавистным киселем из детства. Видеть море не хотелось, даже если бы это был мой последний день на земле. Когда я закрывала ключом дверь и садилась в такси, мне так и показалось — что это последний день моей жизни. Дальше не будет ничего…
В город я вернулась спустя пару часов и всячески старалась не подавать виду, что со мной все не так. Тори заметила перемену, но ей потребовался почти год, чтобы вытащить из меня полноценный рассказ о том, что со мной произошло. Надо отдать ей должное, она не задала ни единого вопроса. Знала, что тема для меня больная и если надавить — замкнусь в себе окончательно. К тому же с каждым днем воспоминания критически быстро стирались. Каждый раз, как я ложилась спать и просыпалась, терялась новая картинка. Вскоре их осталось всего ничего. Пара клочков, как от старой тряпки, которая когда-то была шелковым платком.