Ты хрипел, надрывался, взывая к сердцам. Будто верил: твой голос волшебный Сезам. Издирал пальцы в кровь, струны рвал, как власы И мотал, как челнок, своей жизни часы. Ты любил и страдал, как за каждого жил, Чтобы видели суть мы, а не муляжи. Ты смеялся, рыдал, проклинал жизни боль И себя предавал грезам, будто Ассоль. Что мы знали о сути твоей в этот час? Что мы знаем теперь, слыша близких рассказ, Слыша песни твои, углубляясь в стихи, Пропустив сквозь себя твоей были грехи? Да, глазами в глаза не увидишь лица, Не почувствуешь в песнях блатных мудреца. И в живущем - пророка слабо рассмотреть. Даже если он сердцем старался гореть! Ты, как Данко, шел с нами, светя кулаком. Как “свой в доску” широкому люду знаком. Промелькнул, словно в небе горящий болид… И теперь наше сердце о чем-то болит.
Ты хрипел, надрывался, взывая к сердцам.
Будто верил: твой голос волшебный Сезам.
Издирал пальцы в кровь, струны рвал, как
власы
И мотал, как челнок, своей жизни часы.
Ты любил и страдал, как за каждого жил,
Чтобы видели суть мы, а не муляжи.
Ты смеялся, рыдал, проклинал жизни боль
И себя предавал грезам, будто Ассоль.
Что мы знали о сути твоей в этот час?
Что мы знаем теперь, слыша близких рассказ,
Слыша песни твои, углубляясь в стихи,
Пропустив сквозь себя твоей были грехи?
Да, глазами в глаза не увидишь лица,
Не почувствуешь в песнях блатных мудреца.
И в живущем - пророка слабо рассмотреть.
Даже если он сердцем старался гореть!
