В одно холодное сентябрьское утро мистер Травен не проснулся на работу. Его жена, чуть ли не целую минуту слушавшая навязчивое бренчание будильника, и пытающаяся понять что происходит, недовольно толкнула Джэба в толстый бок со словом "просыпайся", а затем ужаснулась. Её приятной полноты любимый муж, отец двух дочерей, мэр, добросовестно работавший вот уже пятнадцать лет на благо жителей маленького и спокойного городка — yмep.
Прощались с Джэбом не только близкие и родственники, но и местные неравнодушные обитатели. В их глазах отражалась огромная скорбь, поскольку они понимали — такого доброго мэра, каким был Джэб, у них больше никогда не будет.
С самого утра моросил унылый дождь. Все собравшиеся промокли до нитки.
Женщины преклонного возраста не выдерживали предстоящей церемонии прощания, они завывали, как волки на луну, и были на грани потери сознания, а некоторые старушки затопили горькими слезами все улочки.
Мужчины стойко держались, ибо по их мнению, слезы для представителя сильного пола — вещь постыдная. Но не всем это удавалось, трое заместителей и лучший друг Джэба Травена плакали в белые платки и то и дело шмыгали посиневшими носами.
Если эта ужасная новость привела всех жителей города в такое смятение и беспокойство, то нет смысла говорить, что происходило в те моменты с его женой и дочерьми!
После внезапного прихода в дом страшной гостьи с кocoй Келли исхудала до неузнаваемости; она и так была слишком хрупкой, а теперь стала тонкой, как лист белоснежной бумаги. Черное кружевное платье, которое она купила вместе с Джэбом пару месяцев назад для празднования их 20-летней годовщины, теперь стало тpаypным, и висело на ней, как на скелете.
Она почти не плакала. Все слезы высохли. В ее глазах осталось лишь несколько скупых слезинок, точно как от речки Риги осталось лишь крошечное болотце. Келли не могла смотреть на Джэба. Ей всё время казалось, что Джэб просто притворяется, якобы спит. Вот еще несколько секунд, и он не выдержит, громко рассмеется и встанет на ноги, или же громко захрапит, как в прежние лучшие времена. По правде говоря, Келли до чepтиков ненавидела раскатистый и тяжелый храп Джэба, но сейчас эти звуки были бы самой лучшей усладой для ее ушей.
Две дочери, две изумительные копии Джэба Травена, две его чистые и ангельские кровинки, стоя возле длинного гроба, украшенного блестящими венками и букетами живых цветов, сейчас походили на долго пьянствующих пьяниц. Под глазами девочек залегли синеватые круги, темнее грозного неба в жуткое ненастье, а сами они дрожали, и чем искренне шептали священную молитву обезумевшие от горя жительницы и жители города, тем сильнее две сестры качались из стороны в сторону. Младшая то смотрела в небо, то бросала беглые взгляды на отца. Зареванной девочке было страшно даже на несколько секунд задержать свой взор на желтом, как воск, и умиротворенном лице отца!
А каково было Джэбу Травену? Каково было видеть скорбные лица самых родных людей? Каково было понимать, что он — Джэб Травен — приятной полноты муж Келли, отец двух замечательных дочерей, мэр самого хорошего и цветущего городка на целом белом свете, совсем скоро будет предан земле?
Странные и бессмысленные вопросы, ведь Джэб уже не мог ничего понимать, и тем более видеть, но...
— Келли, да приди ты в себя! Неужели ты не видишь, что я жив? — отчаянно кричал он. — Доченьки мои, прекратите лить слезы, ваш отец живее всех живых. Ну-ка, подойдите ко мне кто-нибудь, подайте руку, я не могу встать.
Все старания лежaщeго в гробy быть услышанным не приводили ни к какому результату. Джэб не мог шевельнуть ни единым пальцем на руках и ногах, и ему стало казаться, будто его тело превратилось в тяжелый булыжник.