Братец Оле, возьми свой зонт, раскрути его надо мной. Покажи самый лучший сон, и не ной, никогда не ной, что, мол, люди пошли не те, что давно разучились спать. Я сиамская злая тень, я твой маленький копипаст. Хочешь, Оле, возьми отгул, хочешь, я тебя заменю. Надрываться вообще не гуд. Ночь оформлена в стиле ню. Ночью кошки играют блюз, и по небу рассыпан нут. Если мне засчитают в плюс, обещаю — я их верну. Этих мальчиков с бородой, этих девочек с сединой. Я не стану тобой, зато стану Гансовой тишиной. Заструится в стекле песок, золотистый текучий дым. Знаешь, всё-таки смерть — не сон. Вряд ли кто говорит родным: ах, какую я видел смерть, не могу подобрать слова. Очень хочется досмотреть, прямо жаль, что пришлось вставать. Дай мне восемь часов, малыш. Хорошо, дай мне шесть, дай два. Я достану из-под полы (уж найдётся, что доставать) нитку жемчуга, пепел, сныть, фотографии и цветы. Я попробую сочинить то, что им не покажешь ты.
Отдохни и попей чайку
Братец Оле, ты так устал. Стражи времени начеку, аудиторы по местам.
Алебастром мерцает кость. По дороге идёт скелет, галстук-бабочка, зонтик-трость. Поднимается мрак с колен, гаснут яркие фонари, ищет серый волчина бок. Отбивают безумный ритм кастаньеты гнилых зубов. Вьется ленточка из следов. Никого пропустить нельзя. Лёд в лорнете блестит слюдой, книги сказками шелестят. Смерть заглядывает в людей — на губах замирает смех.
На замерзшей живой воде, на ступенях, одетых в мех, оставляет чуму и чад, белый шум, полотно луны. Люди мечутся и кричат, им не нравятся эти сны. Укрываются с головой, прижимают к себе детей. Хоть ты зверем рычи, хоть вой — не найдется волшебных тем, нет огня, за которым свет, нет ключа, чтоб открыть замок. На обочине плачет Смерть: "Братец Оле, прости, не смог. Я старался, я трогал нерв, я буквально расшибся в блин. Может, дело и не во мне, может, зонтик твой барахлит. Мажет солнце на крыши мёд и растопленный мармелад.
Когда время мое пробьёт, я приду за тобой, мой брат".