У нас с тобой было всего сорок пять часов, одиннадцать пачек сигарет на двоих, пять бутылок хмельного яда самого разного качества и цвета, стопка пыльных книг и твоя гитара.
До того, как я начал понимать, что всё заканчивается, я был изрешечённым жизнью мальчишкой, наглухо запертым в своей голове нагромождением комплексов и предрассудков. Я не представлял, насколько быстро ты вытащила меня оттуда — песни, к которым я бы и не осмелился притронуться, если бы не услышал их в твоём исполнении, теперь заслушаны до дыр, а стихи, которые ты мне читала, выучены наизусть.
Мы ничего не делали. Спрятавшись у тебя дома от любого случайного взгляда общества, мы просто обнимались, пели, смеялись и рассказывали друг другу истории. Мы даже не целовались — признаюсь честно, мне и не хотелось. Ты была настолько чистой и настоящей, что мне не хотелось ничего. Только слышать твой голос. Только читать тебе свои стихи.
Ещё тогда я понял, что больше этого не повторится. Понимаешь, некоторые произведения искусства не должны быть завершены. В этом, отчасти, их ценность. Главное — помнить друг друга.
Ты не любила меня. Наверное, никогда не полюбишь, но я надеюсь, что эти сорок пять часов не исчезнут бесследно. Я бы очень хотел, чтобы две тысячи семьсот минут нашего чуда остались где-то в твоей квартире. Сто шестьдесят тысяч секунд моего счастья. И восемь наших любимых песен.
