Джек Таппер (ДТ): Новый фильм по произведению Стивена Кинга, который выходит в конце этого месяца, называется «Мгла» и повествует о маленьком городке в штате Мэн, который оказался во власти зловещего тумана. В центре фильма – жители города, оказавшиеся отрезанными от остального мира в супермаркете. Они столкнулись лицом к лицу с неведомой угрозой, их мир в одно мгновение изменился навсегда, разделив их на враждующие лагери. Суть новеллы и фильма прекрасно передаёт фраза одного из персонажей: «Если вы достаточно сильно напугаете человека, он пойдёт на всё. На всё, в чём увидит возможность спасения». Это звучит так злободневно в нашем мире после 11 сентября. Поразительно, но новелла, по которой снят фильм, была впервые опубликована в 1980 году.
Стивен Кинг (СК): Не забывайте, что ещё я написал книгу «Бегущий Человек», по которой снят фильм с Арнольдом Шварценеггером. Фильм совершенно не похож на книгу. В конце романа герой угоняет пассажирский самолёт и врезается на нём в небоскрёб. После 11 сентября я подумал: «Господи, я написал этот роман ещё в 1978 году!» Есть у меня ещё один роман, который называется «Ярость». Я запретил переиздавать его, потому что в нём рассказывается о школьном стрелке. В двух трагедиях, связанных со стрельбой в школах, фигурировал эта книга, так что я решил изъять его из печати подобру-поздорову.
Если вы говорите правду, даже в рамках фантастической истории, люди услышат её отголоски. Потому что истории, вроде «Мглы» - это ночной кошмар. Но любой, кому хоть раз в жизни снился кошмарный сон, знает, что в основе каждого кошмара лежит реальная тревога. Сон – это место, куда вы идёте со своими тревогами, чтобы сложить их там и больше не забивать ими голову.
Но в основе «Мглы» лежит идея о том, что военные нашли что-то, что оказалось невозможным контролировать, и в результате сделали дыру в тонкой ткани нашей реальности, из которой в наш мир полезли ужасные твари из другого измерения.В другой части истории мы встречаем религиозную фанатичку, миссис Кармоди, которая при первом знакомстве с ней в супермаркете кажется комичной фигурой. Потому что никто вокруг не думает ни о чём плохом. Но когда начинаются неприятности, миссис Кармоди обретает силу. Конечно же, мы видели это раньше, и не один раз: чем хуже ситуация вокруг нас, тем большую власть имеют религиозные фанатики.
Так что всё, что я написал в этой новелле, находит отклик. Именно это мне и нравится в жанре ужасов и фантастики - этот отклик. И когда люди посмотрят фильм «Мгла», я думаю, события 11 сентября сразу придут им на ум. Просто потому, что это наложило огромный отпечаток на самосознание американцев. Те события изменили наш образ мыслей. Мой брат называет это «теорией синей машины». Ты покупаешь синюю машину и начинаешь замечать синие машины повсеместно.
Когда 11 сентября в Нью-Йорке разверзлись врата ада, люди, особенно ньюйоркцы, которые вдыхали пепел и видели масштаб разрушений, стали слышать отголоски того дня и видеть перед глазами ужасные картины. Но для того и нужны истории, подобные той, что написал я - они помогают вам справиться с этим.
ДТ: Я заметил, что религиозные персонажи в ваших книгах всегда плохо заканчивают. Взять ту же миссис Кармоди. Вы сами не религиозный человек?
СК: Религиозный. Ну, скажем так, я верующий человек. Я, разумеется, верю в Бога, я постоянно медитирую и стараюсь поддерживать связь с Богом, каким я его себе представляю. Но я не был в церкви с тех пор, как умерла моя тёща. Я, само собой, ничего не имею против церквей, как таковых. Я не боюсь крестов и святой воды, как вампир - ничего такого. Но от всякой организованной религии у меня мурашки по коже.
ДТ: Как вам в голову пришла идея «Мглы».
СК: «Мглы»? (смеётся) Когда я отвечаю на этот вопрос, я произвожу впечатление сумасшедшего, законченного психа. В городке Бриджтон, где мы в то время жили с женой, есть супермаркет. У меня в то время был писательский застой. Я как раз закончил длинный роман под названием «Противостояние». И никак не мог начать ничего нового. Прошло 4 месяца. Я начинал новые вещи, но они умирали у меня на руках, я сминал страницы и выбрасывал их в мусорную корзину, она уже была забита под завязку, а письменный стол оставался пуст. Это был именно он - писательский застой.
Так вот - однажды я отправился в этот супермаркет за покупками и обратил внимание на то, что вся передняя стена была из стекла. И когда я увидел эти огромные стеклянные панели, я подумал: «А что, если в это стекло влетит гигантский жук?» (смеётся)
ДТ: Именно это вы и увидели?
СК: Именно это я и подумал. Именно это. Понятия не имею, почему. Наверное, просто пересмотрел фильмов в детстве.
ДТ: Ну-ка, ещё раз: вы видите стеклянную панель в супермаркете и думаете: «Что, если в неё влетят гигантские жуки?»
СК: Да, так и есть. Но не всегда. В тот раз было именно так.
ДТ: Кошмар какой-то! И какое же детство было у Стивена Кинга? Оно было тёмным, мрачным и полным ужасов?
СК: Нет. Оно было нормальным. Нас растила мама, одна, так что задолго до того, как в в наш обиход вошло выражение «дети с ключом на шее» [latch kids - «дети работающих родителей, вынужденные сами следить за собой»], мы были как раз такими детьми. Отца у нас не было.
ДТ: У вас есть брат, так?
СК: Да, его зовут Дейв. Нас постоянно носило из одного города в другой, потому что мама то устраивалась на работу, то снова теряла её из-за сокращения или по другой причине. А однажды нанятая мамой сиделка не пришла, и роль сиделки пришлось исполнять Дейву. Мы играли в мяч, и он залетел на крышу. Дейв вылез из окна и полез по карнизу за мячом. Кто-то увидел его за этим занятием, нас выселили из того дома, и нам вновь пришлось переезжать. В конце концов мы вернулись в штат Мэн в 1957 году. Моя мама ухаживала за своими родителями до самой их смерти, а попутно она работала в больнице «Пайнвуд» для детей, которым требовался особый уход. Дети-гидроцефалы, и умственно неполноценные. Там она и прожила до самой своей смерти.
ДТ: В ваших книгах, особенно в ранних романах, часто есть школьники-изгои. Но не похоже, что это основано на вашем личном опыте.
СК: Нет. Я не чувствовал себя изгоем. Но я видел таких детей со стороны, видел детей, над которыми издевались одноклассники, а в школе такая травля сродни каннибализму. Давайте начистоту. Ни один школьник не чувствует себя в школе в своей тарелке. Самая лучшая фраза о школе, которую я слышал, была: «Если ты вспоминаешь школу, как самое счастливое время своей жизни, я знать тебя не желаю». Школа не была лучшим временем в моей жизни, но по крайней мере, я не был изгоем.
ДТ: Какого было расти без отца?
СК: Мне не с чем сравнивать, так что нормально.
ДТ: Но теперь вы сами стали отцом и видите, чего были лишены в детстве.
СК: Ну, и да, и нет. Мне приходится импровизировать в этой роли. Я открыл для себя, что всё немного сложнее, чем «Папочка разберётся» и «Папочке лучше знать». Таково было моё представление об отцовстве. Типа я прихожу домой и кричу: «Дорогая, я дома!» А потом мы всей семьёй собираемся за столом, едим фасоль, и дети рассказывают мне о своих маленьких приключениях. Я был не готов к реальности. Я был молод, когда родилась Наоми - мне было 23 года.
Джо появился на свет парой лет позже. И в результате я написал кучу книг об отцовстве, пытаясь лучше понять, что же это такое. Потому что, в некотором смысле, именно это и делают писатели. Мы пытаемся разобраться в себе и понять, как мы относимся к тем или иным вещам. Например, в романе «Сияние» с его героем - отцом, пытающимся убить своего ребёнка - я пытался осмыслить гнев, который я начал неожиданно испытывать к своим детям. Фильмы, вроде «Эта прекрасная жизнь», и телевизионные ситкомы совершенно не готовили меня к тому, что мне в голову может прийти мысль: «Этот чёртов ребёнок когда-нибудь заткнётся и даст мне, наконец, поработать?» Из этого опыта и родился Джек Торранс. Из попытки понять, что же со мной происходит.
ДТ: Рассказ о Джеке Торрансе - это ещё и история вашего алкоголизма?
СК: Да. Об алкоголизме я тоже раньше много писал. Но я так и не понял, в чём была причина. Так и блуждал впотьмах. Хотя самоанализ никогда не был моей сильной стороной. Поэтому мне тяжело давать интервью. Потому что люди просят меня раскрыть смысл той или иной истории. Они хотят узнать, как эта история соотносится с моей жизнью. Я никогда не отрицал того, что многие истории взяты мной из жизни, но теперь, когда я читаю произведения, написанные много лет назад, мне всё сложнее представить, что я писал о своих проблемах и занимался психоанализом.
ДТ: У меня такое чувство, что быть Стивеном Кингом, придумать и написать столько, сколько сделали вы - это довольно мрачное занятие. У вас нет постоянного ощущения, что вас вот-вот кто-то схватит? Всё, что угодно. Монстр, спрятавшийся в тумане, машина-убийца, маленькая девочка. Вас это не преследует?
СК: Нет, на моей реальной жизни это не сильно отражается. И во многом, благодаря тому, что у меня есть писательство - эта сточная канава, с помощью которой я избавляюсь от всего, что тревожит, пугает и расстраивает меня. И я... Я уже не раз шутил по поводу того, что люди платят мне за то, что я избавляюсь от своих кошмаров и передаю их другим, но это факт.
Вот вам пример. Я написал рассказ, он скоро будет опубликован в журнале. Он называется «Очень Тесное Место». А часть года мы проводим во Флориде, и там я каждый день хожу по дорожке, которой совсем никто не пользуется. Мне это нравится, потому что я могу побыть один. У меня есть возможность почитать и подумать о том о сём. И как-то раз я увидел одну из этих переносных туалетных кабинок. Вы представляете, что я имею в виду? Поблизости никого нет... дом, возле которого стоит кабинка, на ремонте, рабочие ушли, закончив трудовой день, а мне домой идти ещё целую милю, так что знаете, о чём я подумал? Зайду-ка я отлить! Вот будет здорово. Почему нет? И вот я захожу. Устраиваюсь поудобнее.
И тут я понимаю, что этот сортир совершенно не закреплён и, вдобавок, стоит криво. Так что я стою внутри и чувствую, как кабинка покачивается. И я думаю: «Если такая штуковина опрокинется дверью вниз, то у человека внутри будут большие проблемы». И в ту же минуту я подумал о рассказе Эдгара По «Преждевременное Погребение», подумал обо всех историях про погребённых заживо, но не смог вспомнить ни одной, где бы герой застрял в туалетной кабинке. Человеческая клаустрофобия - это же так интересно, на этом можно поиграть. Сам я не страдаю клаустрофобией, но решил, что это отличная идея!
ДТ: Великолепно!
СК: Да-да, просто великолепно! Только подумайте об этой ароматной тесноте, в которой вы не в состоянии просто вытянуть руки. Конечно, это заставляет улыбнуться – и вас, и меня, потому что юмор и хоррор ходят рука об руку. Вот почему театральные маски, олицетворяющие комедию и трагедию, изображают рядом. Я люблю дурачиться и говорить людям: «Это весело до тех пор, пока не произошло с вами». Понимаете? Вы смеётесь, видя, как люди швыряют друг в друга тарелки с пирогами, но лишь до того времени, пока одна из тарелок не прилетит вам в лицо.
ДТ: Вы тут говорили о прогулках пешком? Восемь лет назад вы тоже отправились на прогулку, а вернулись с неё очень нескоро. Расскажите об этом.
СК: Меня сбил мужчина на минивэне. Я шёл по обочине дороги, а он поднимался по склону навстречу мне. С ним ехала парочка ротвейлеров, и они устроили грызню из-за куска мяса, которое лежало в сумке-холодильнике. И вот он повернулся, чтобы разнять их. Вместо того, чтобы остановиться на обочине, он продолжал ехать. У меня не было ни единого шанса отскочить в сторону. Он выехал на вершину холма и сбил меня на скорости около 65 километров в час. Меня отбросило в сторону. Когда я пришёл в себя, я увидел, что вся нижняя часть моего тела неестественно вывернута в сторону, а рядом со мной лежал огромный валун, который заставил меня вспомнить Луиса из фильма «Избавление» - тот момент, когда опрокинулось каноэ – и я подумал: «Боже, кажется у меня неприятности!» Так и было. Мне сильно досталось. Я помню, как спросил у этого парня, который сидел рядом со мной и ждал скорую, шевелятся ли у меня пальцы ног, и он ответил: «Не знаю. У вас ботинки на ногах».
ДТ: Вы долго поправлялись?
СК: Где-то около трёх лет. Три года ушло на всё. Я перенёс кучу операций и множество курсов – бр-р-р – терапии. В моей новой книге – «Дьюма Ки» - я затронул тему восстановления после тяжёлого увечья и попыток свыкнуться с мыслью, что выйди ты из дома на десять минут раньше или позже, ничего бы не случилось.
Мне ещё очень повезло, что я отделался сотрясением мозга, а не раскроил себе череп от удара об ветровое стекло. Мой позвоночник был сломан в трёх местах – в одном месте был повреждён спинной мозг, но, к счастью, как говорил Мохаммед Али, «в остальном я молодцом».
ДТ: Что сталось с водителем?
СК: Он умер. От передозировки наркотиков. Фентинол.
ДТ: В ваш день рожденья?
СК: Да, он действительно умер в мой день рожденья. Он сбил меня 19 июня 1999 года, а умер, если не ошибаюсь, 21 сентября 2000.
ДТ: Это похоже на героя книги Стивена Кинга, да? Парень с ротвейлерами?
СК: В некотором смысле, да. Но думаю, мне едва ли под силу придумать настолько странную историю. Он был очень необычным персонажем.
ДТ: Как, по-вашему, авария 1999 года повлияла на вас? Я знаю, что вы поговаривали о том, чтобы бросить писать?
СК: В то время я испытывал адскую боль и глушил её огромным количеством препаратов. Оксикодон … оксикотон … Перкосет. Я не говорю, что мечтал отказаться от лекарств, потому что боль была очень сильной. Но в то же время препараты мешали мне писать. Мне ещё очень повезло.
Во время лечения я продолжал писать, главным образом, книги «Тёмной Башни», и финал давался мне с огромным трудом. И знаете, какая мысль лезла мне в голову? Что я уже достиг самого дна. И мало-помалу я стал чувствовать себя лучше. Я смог отказаться от препаратов. Кроме шуток, я смог бросить принимать Оксикотон.
Это всё равно, что наркоману отказаться от героина. Вас начинает трясти, знобить, появляется бессонница. А два года спустя у меня началась пневмония, потому что во время аварии у меня случился коллапс легкого, нижняя его часть перестала наполняться воздухом, и в ней началось воспаление.
Так что я заболел пневмонией, и это чуть не прикончило меня, потому что вдобавок я подцепил инфекцию в больнице. Я провалялся три месяца, но потом пошёл на поправку. Когда я вышел из больницы, я весил 70 килограмм и напоминал ходячий скелет. Я не мог ходить прямо, не мог нормально дышать. Знаете, иногда наступает тот момент, когда вы говорите: «Возможно, пришло время завязать со всем этим». Но потом мне стало лучше.
ДТ: И вы снова начали писать?
СК: И я начал писать снова. Начал делать то, что я люблю. И это было здорово.
ДТ: Вы так часто писали о смерти. Как на вас повлияла встреча со смертью?
СК: Я старался научиться жить с этим. Старался справиться с боль и дискомфортом. Я не помню, как меня отбросило на обочину. Не помню, как спрашивал, умру ли я. Помню, как спрашивал, буду ли вновь ходить, и пройдёт ли боль, которую я испытывал.
Когда боль становится слишком сильной, ты думаешь: «Ну что ж, если я умру, мне, по крайней мере, больше не будет больно. Так даже лучше». Не помню, приходила ли эта мысль в голову. Когда я перенёс пневмонию, и мне было трудно дышать, я подумал, что, наверное, моя жизнь подошла к концу. Но я не чувствовал страха и не думал про себя: «Я столько всего не успел». Это просто было положение вещей.
ДТ: Вы рассказывали о том, как ваша писательская карьера едва не закончилась, но ведь она могла вообще не начаться. Вашим прорывом стал роман «Кэрри». Но этой книги могло и не быть.
СК: Я выбросил её в мусорку. Когда я работал над «Кэрри», я был сосредоточен на коротких рассказах, которые можно было продать в мужские журналы. По большей части, это были рассказы в жанре хоррор, но была и парочка детективов. Но я был вынужден контролировать длину рассказа. Рассказ в 3000 слов можно было пристроить, но однажды я написал рассказ в 5000 слов, и мне пришлось отложить его, потому что было понятно, что это слишком много. Это была жёсткая история, история о девочках, девочках в раздевалке, у одной из которых начались месячные. В общем, о таких вещах, в которых я мало, что смыслил.
Я дошёл до места, где девочки начинают швырять в Кэрри Уайт тампоны. Незадолго до этого я услышал историю о девочке, у которой начались её первые месячные, а она и понятия не имела, что это такое, потому что её родители были религиозными фанатиками и не рассказывали ей об этих вещах. Она испугалась, что истечёт кровью до смерти. Я подумал: «Боже, из этого может получиться отличная история. Особенно, если наделить её какой-нибудь дикой силой и заставить её дать отпор этим девчонкам». И вот, сцена в душевой, в Кэрри летят тампоны. И вдруг я думаю: «Постойте! А разве эти автоматы с тампонами не платные? Разве не надо кидать в него четвертак, чтобы получить тампон?» Я не знал. Да и откуда мне было знать, во имя всего святого? Поэтому я спросил у жены, и она сказала мне, смеясь: «Они бесплатные, Стив!» А я ответил: «Я не знал этого! Я вообще ничего не знаю».
ДТ: Поэтому вы выбросили этот роман?
СК: Я выбросил роман, потому что это была только вершина айсберга. Сам айсберг был гораздо больше. Мне надо было писать о женщинах! Мало того, о девушках! Женщины – это уже достаточно плохо, но девушки куда загадочнее. Так что я выбросил роман в мусорную корзину, а моя жена выудила его оттуда. Она разгладила смятые страницы – их было полтора или два десятка – и прочла их. А потом сказала мне: «Это неплохо» Я ответил: «Но ведь я ничего не знаю об этом. Я был в женской раздевалке всего один раз в жизни, когда мой брат Дэвид пристроил меня уборщиком в средней школе в Брансвике, в которой он учился». И тогда она сказала: «Я помогу тебе».
ДТ: Боже, Стивен, а если бы роман не сохранился? Если бы он так и пропал? Ведь он стал вашим прорывом! И время было выбрано как нельзя лучше, потому что в те годы появилось несколько других замечательных романов в жанре хоррор.
СК: Да, тогда же вышла книга «Ребёнок Розмари», ставшая очень популярной. А кроме того, появился роман Тома Трайона «Другие», который, на самом деле, не был книгой о сверхъестественном.
ДТ: Этот роман прославил вас. И он появился одновременно с такими знаменитыми ужасами, как «Омен» и «Экзорцист».
СК: Хм… «Экзорцист»? Да, верно.
ДТ: Что было бы с вами сегодня, не сохрани вы тогда эту рукопись?
СК: Думаю, я бы делал то же самое, что делаю сейчас. Просто если бы события пошли другим путём, на это ушло бы больше времени. Может, я бы не достиг такого абсурдного уровня популярности. Всё могло бы сложиться по-другому. Но, с другой стороны, точно так же можно взглянуть на вашу жизнь и найти в ней такие же развилки: поверни вы налево, а не направо – работали бы сейчас на заводе по производству инвентаря для боулинга в Вашингтоне. Или были бы женаты на другой женщине. Или так и остались бы холостяком.
Или оказались бы в то роковое утро во Всемирном Торговом Центре. Боже мой! Я был там на одном празднике незадолго до трагедии. Мы спускались в лифте с Каримом Абдулом Джаббаром, и я повернулся к нему и сказал: «Это самые медленные лифты в мире!» А он ответил: «Надеюсь, ничего не случится, пока мы едем». Так что раз на раз не приходится. Никто не знает наверняка. Нет смысла строить догадки. Но суть в другом. Пойди я по иному пути, я бы не узнал о той жизни, которой живу сейчас.
ДТ: Какую из экранизаций ваших книг вы считаете лучшей?
СК: Я думаю, «Побег из Шоушенка» и «Останься со мной» лучше всего. Да и зрителю они пришлись по душе. Они – как открытки компании «Холлмарк» - посмотрев их, люди чувствуют себя лучше. Мне нравится «Мгла», потому что это чистый и жёсткий хоррор. Но ещё этот фильм был снят взрослым человеком, Фрэнком Дарабонтом, для которого люди важнее монстров.
ДТ: Он ведь снял ещё два фильма по вашим книгам?
СК: Да, «Побег из Шоушенка» тоже его фильм. Фрэнк очень хорош, и он привнёс в фильм много разумных идей. У нас с ним схожие взгляды на мир. Вот почему он так преуспел в экранизации моих работ. Но и другие фильмы хороши. «Мизери», например. Его снял Роб Рейнер. «Куджо» - отличный фильм! О нём частенько забывают.
Если я о чём-то и жалею, то лишь о том, что Ди Уоллес Шнайдер не номинировали на «Оскар». Она проделала отличную работу, сыграв женщину, которая оказалась запертой в машине со своим ребёнком, в то время как снаружи их поджидает взбесившийся пёс. «Кэрри» - хороший фильм. Он не так хорошо выдержал проверку временем, как другие, но всё равно он хорош. Мне с ним повезло. Но даже в тех фильмах, которые я не назвал, есть ценность. Они развлекают. Я внёс свою лепту, написав сценарии к некоторым из них. Они не стали популярными, но мне всё равно было интересно посмотреть, что может получиться.
ДТ: Да, «Мгла» получилась очень близкой к оригиналу. Несмотря на то, что у новеллы открытый финал. А вот конец фильма…. Давайте, чтобы не спойлерить, скажем так: из кинотеатра вы выйдете не в самом радостном настроении. Как вы сами относитесь к такой концовке?
СК: Мне показалось, это очень круто. Концовка потрясла меня. Я отчасти был к этому готов, когда пришёл на просмотр не смонтированного еще фильма, но всё равно испытал шок. Потребовался повторный просмотр, чтобы сжиться с идеей о том, что в мире, который я создал, это единственно возможный финал. Фрэнк долгие годы мечтал снять этот фильм, и мы снова и снова обсуждали с ним концовку этого фильма, потому что финал новеллы и впрямь слишком открытый.
А еще меня не покидало воспоминание о моей маме, которая знала толк в хорошей истории. Она презирала то, что сама называла «хичкоковскими концовками». А под этим понятием она подразумевала такие, в которых вам самому, до определённой степени, предстояло решить, а что, собственно, только что произошло.
ДТ: И тем не менее главный герой «Мглы» иронизирует над историями, в которых есть конец.
СК: Всё так. В реальной жизни истории редко имеют чёткий и законченный финал, будь то счастливый или печальный.
ДТ: Этот финал вышел …туманным.
СК: именно это мне в нём и нравится: редко увидишь такие в голливудских фильмах. Обычно концовки фильмов вполне предсказуемые. Не хочу вдаваться в подробности, но вот вам он показался туманным. А кто-то другой, возможно, охарактеризует его иначе.
ДТ: А как охарактеризуете его вы сами?
СК: А я не собираюсь этого делать. Это не моя работа. Моё дело – придумывать истории, а не критиковать их. Вот, что мне нравится в концовке «Мглы»: когда я был ребёнком, я, бывало, видел в газетах рекламные объявления, вроде: «Вы никогда не забудете последние пять минут этого шокирующего фильма!» Как правило, ничего шокирующего в последние пять минут не происходило. А в конце «Мглы» шок вам гарантирован. И мне это нравится, потому что работа писателя в жанре хоррор, как и в жанре комедии, заключается в том, чтобы эффект от твоей книги ощущался, словно удар под дых. И мне, как писателю, всегда было интересно вторгнуться в вашу зону комфорта. Для этого мы и существуем – чтобы забираться вам под кожу, заставляя вас реагировать. Именно это и делает «Мгла».
ДТ: Вам не понравилась экранизация «Сияния». Почему?
СК: Она холодная. Холодная. Я всегда стремился больше интересоваться людьми, а не монстрами. И мне интересно наблюдать, как поведут себя люди в условиях сильного стресса. Самое главное, что есть в моих историях – люди с настоящими человеческими чувствами, и я хочу, чтобы вас заботила их судьба. Будь то писатель, прикованный к кровати, как в «Мизери», женщина с ребёнком, запертые в машине, как в «Куджо», или Дэвид Дрейтон со своим сыном в супермаркете. Как в новелле «Мгла». Я хочу, чтобы эти люди вам понравились и чтобы вы тревожились о них.
И я делаю это не из стремления манипулировать вами. Я люблю людей! И я верю, что большинство людей добры по своей природе. А если вы не верите в это, то я не смогу заставить вас тревожиться за своих героев. Проблема романов Джеймса Паттерсона в том, что он убивает своих героев, словно снимает фигуры с шахматной доски. У них может идти кровь, но они – словно соломенные чучела. Они не живые.
Проблема большинства фильмов с расчленёнкой в том, что жертвы, пущенные на мясо, не вызывают сочувствия. И эти фильмы вплотную подходят к тому, что называется «порно с пытками», к садизму. Но если я сумел заставить вас сопереживать своим героям, тревожиться об их судьбе вместо того, чтобы ждать, ну когда же им отрежут голову или Фредди со своими когтями доберётся до них, то это моя победа. В «Сиянии» Кубрик словно получил в своё распоряжение муравейник. Он превратил своих героев в муравьёв и сказал: «А что будет, если они поступят так? А так?» Мне подобное неинтересно.
ДТ: В фильме «Мгла» трудно решить, кто же страшнее: монстры или некоторые из людей? Кто злодей в книгах Стивена Кинга?
СК: Главные злодеи – страхи, живущие внутри людей. Злодеи – люди, которые не борются со своими страхами, а подчиняются им. Когда страх берёт над ними верх, они совершают ужасные поступки. Это относится и к Джеку Торрансу, и к миссис Кармоди с её приспешниками
ДТ: Давайте немного поговорим о вашем детстве. Я где-то слышал или читал, что в детстве вы наткнулись на тело мёртвого человека, лежащее на железнодорожных рельсах.
СК: Нет, это не так.
ДТ: Не так?
СК: По крайней мере, я так думаю.
ДТ: Вы не помните этого.
СК: Моя жена говорила, что… то есть, моя мама рассказывала, что… - ничего себе, оговорка по Фрейду (смеётся). Так вот, моя мама рассказывала, что однажды я пришёл с улицы белый, как простыня. Потом она узнала, что один мальчик из нашего города попал под поезд. Она даже не была уверена, что это произошло в один и тот же день. Но я до сих пор помню, что она сказала: «Они собрали в корзинку то, что от него осталось». Эта фраза засела у меня в мозгу. А сне тогда было три или четыре года.
Она и сама любила страшные истории. Я помню, мы однажды сидели на крыльце – я и мой брат Дэвид, который старше меня на два года. И кто-то из нас – кажется, я – спросил: «Мама, а ты когда-нибудь видела мёртвого человека?» И она рассказала нам две истории.
Первая была о моряке, который спрыгнул с крыши 12-этажного отеля «Глеймор» в Портленде. «Его расплескало по асфальту», - сказала она. Я не смог забыть эту фразу. Да и кто смог бы?
Моя мама выросла в Скарборо, штат Мэн. Это красивый город на берегу моря. Однажды она пришла на пляж и увидела, как по пляжу бегают люди и пытаются спустить на воду лодки. Какая-то женщина заплыла слишком далеко, и её унесло в открытое море. В тот день было сильное течение, и лодки не могли до неё добраться. Мама сказала, что люди несколько часов стояли на пляже и слышали крики женщины, пока она не пошла ко дну. В моей новой книге – «Дьюма Ки» - есть схожий момент. Подобные истории запоминаешь надолго.
ДТ: Ну ещё бы!
СК: Но с другой стороны, прежде чем писать мне письма со словами: «У вас был ужасная мать, поэтому вы и стали таким», вспомните истории про Гензеля и Гретель, Джека и Бобовое Зёрнышко и прочие. В них подчас тоже описываются страшные вещи, совсем непохожие на мультфильмы про Губку Боба.
ДТ: Точно. Все эти огры и чудовища, пожирающие детей. Ещё в ваших историях много отцов. Это как-то связано с тем, что сами вы выросли без отца?
СК: Я часто думал об этом. Наверное, связано. В моих историях много отцов, и некоторые из них очень жестоки, но ведь это выдумка. Потому что у меня не было жестокого отца. Вместо него была пустота. Многие отцы из моих книг пытаются поддерживать своих близких, которых очень любят. Именно таким отцом всегда мечтал стать я сам. Может, этого мне и не хватало в детстве. Но, как я уже говорил, тяжело ощущать нехватку того, чего у тебя никогда не было.
У нас с братом была прекрасная мама с великолепным чувством юмора. Этот юмор очень помогал ей, потому что у неё была непростая жизнь. Она занималась тяжёлым ручным трудом – в пекарнях, прачечных, госпиталях. И она справлялась со всем этим с высоко поднятой головой. Она стала для меня идеалом родителя.
ДТ: Вы пытались выяснить, что сталось с вашим отцом?
СК: Нет. И знаете, это странно: никто ни разу не попытался связаться со мной по поводу моего отца. Скорее всего, у него появилась новая семья, но никто, видимо, не обратил внимание на наше с ним сходство или на его имя.
Я помню, в 60-х годах, по-моему, в 1960 или в 1961, я однажды зашёл в гостиную, где мама смотрела программу «Репортаж Хантли-Бринкли». Помните такую? Она умерла без мучений. Вдруг мама сказала: «Я видела твоего отца». «Что?» - переспросил я. Затем она, немного поразмыслив, сказала: «По крайней мере, мне так кажется». По телевизору шёл репортаж о боях в Конго, где воевало много наёмников. Ей показалось, что одним из них был мой отец. Это вполне могло быть правдой – он служил в торговом флоте, поэтому военная служба была ему не в новинку.
ДТ: В 2003 году вы получили Медаль За Вклад В Американскую Литературу. Это вызвало горячие споры на тему противостояния «серьёзной» литературы и «популярной» литературы. Вас задело то, что многие говорили: «Не давайте эту Медаль Стивену Кингу!»?
СК: Да, немного задело. Я счёл это абсурдным, потому что дать мне эту Медаль было всё равно, что наградить титулом Мисс Конгениальность девушку, которая не смогла стать Мисс Америка.
ДТ: Ну нет, это же совершенно разные масштабы.
СК: Ну хорошо, хорошо. Я лишь пытался привести сравнение. Но что задевает меня сильнее всего, так это предубеждение, которому подвержены читатели в целом. Оно родилось ещё во времена Диккенса, но никогда у него не было больше сторонников, чем сейчас. Согласно этому предубеждению, если литература пользуется популярностью, она просто не может быть хорошей, потому что у американских читателей нет вкуса. А это неправда! И никогда не было правдой! Хорошая проза всегда найдёт путь к простому читателю.
Много ли на свете дурной прозы, которая, тем не менее, пользуется популярностью. Да, много. Так было, и так будет. Но всегда найдутся писатели, которые творят совершенно волшебные вещи, и при этом популярны. Один из таких людей – Элмор Леонард, ещё один – Джон Ирвинг. Они популярны, но ещё они чертовски хороши. И именно это задевает меня, нежелание признать их заслуги. Когда я просматриваю список претендентов на Национальную Книжную Премию, я говорю себе: «Боже мой, да я читаю почти всё, что издаётся, но не знаю ни одной из этих книг!» Потому что они существуют в своём обособленном мире, и ни один из простых читателей не слышал о них. Их не рекламируют. Их авторов не приглашают на ток-шоу. Их издатели не слишком стараются, потому что полагают, что эти книги не продадутся тиражом более 5000 экземпляров.
Представители интеллигенции самодовольно заявляют: «Мы даже не будет пытаться донести хорошую литературу до большей части американских читателей, потому что это бесполезно. Они тупые.» Это желание признать себя элитой дико бесило меня, когда я был моложе. Теперь я отношусь к этому спокойнее, но всё равно я против такого презрительного отношения.
ДТ: Насколько хороший писатель вы сами?
СК: Понятия не имею. Не мне об этом судить. И никто об этом никогда не будет знать точно. Я слышал, как люди говорят: «О, Стивен Кинг! Он пишет, как Диккенс». Чушь собачья! Никто никогда не писал, не пишет, и не будет писать, как Диккенс. Я добился невероятной популярности и думаю, основываясь на успехе таких книг, как «Дракула» и «Странная История Доктора Джекилла и Мистера Хайда», что некоторые мои романы переживут меня самого.
Если вы позволите мне строить догадки, скажу, что, вероятнее всего, я стану Сомерсетом Моэмом жанра ужасов. Во времена, когда он был на пике популярности, по его книгам снимали дюжины фильмов. Но теперь уже мало кто вспомнит, кто же он был такой. Найдутся люди, которые до сих пор помнят «Острие Бритвы» или «Луну и Грош», но не так, чтобы много. И я полагаю, что когда я умру или уйду на покой, моё место займёт кто-то другой. Но меня это не тревожит. Для меня важно только одно: каждый раз, когда я сажусь писать, я стараюсь выложиться на полную, потому что это единственное, что целиком зависит от меня.
ДТ: Что, по-вашему, напишут на вашей могиле?
СК: Надеюсь, там напишут: «Любящий муж и отец».