Я говорю о философской книге «Восстание масс» Хосе Ортега-и-Гассет
Испанский философ написал эту книгу в 1930 году, и во многом предвосхитил время. Читаешь и ощущение, что она написана про сегодня. Или автор мог предсказывать будущее? Я так и не поняла для себя ответ.
Одно после прочтения себя я поняла: не надо искать предназначение и лучшую версию себя. Все уже есть. Надо лишь оставаться собой, а не становиться как все. Толпой. Массой.
Появилось и много вопросов, на которые пока нет точных ответов:
Может ли быть счастливым человек не из массы? Кажется, нет.
Как ответить себе: ты - человек массы или нет?
И на этот ответ влияет очень многое: ответственность, уникальность, умение услышать чужое мнение, способность к созиданию и много чего еще. Человек массы точно не знает к чему приложить свои возможности, он хочет быть, как все, и плыть по течению. Это тоже показатель.
Ну и раз у нас саммари, цитаты из книги:
Удивление – залог понимания. Это сила и богатство мыслящего человека. Поэтому его отличительный, корпоративный знак – глаза, изумленно распахнутые в мир. Все на свете незнакомо и удивительно для широко раскрытых глаз. Изумление – радость, недоступная футболисту, но она-то и пьянит философа на земных дорогах. Его примета – завороженные зрачки. Недаром же древние снабдили Минерву совой, птицей с ослепленным навеки взглядом.
В современном мире каждый кусок земли влияет на жизнь в любой точке планеты. И получается, что любая точка на нашей планете вездесуща. "Эта близость дальнего, доступность недоступного" фантастически изменила каждого.
Отсюда то странное, двойственное чувство всесилия и неуверенности, что гнездится в современной душе. К ней применимо сказанное регентом о малолетнем Людовике XV: «Налицо все таланты, кроме одного – умения ими пользоваться». Многое казалось уже невозможным XIX веку, твердому в своей прогрессистской вере. Сегодня, когда все нам кажется возможным, мы догадываемся, что возможно также и наихудшее: регресс, одичание, упадок
Жизнь – это потенциал, то, чем мы способны стать, что выбираем из этих возможностей и кем становимся, благодаря этому выбору.
Обстоятельства и решения – главные слагаемые жизни. Обстоятельства, то есть возможности, нам заданы и навязаны. Мы называем их миром. Жизнь не выбирает себе мира, жить – это очутиться в мире определенном и бесповоротном, здесь и сейчас.
Наш мир – это предрешенная сторона жизни. Но предрешенная не механически. Неизбежность заключается в обратном. Вместо единственной траектории нам задается множество, и мы обречены выбирать себя.
Жить – значит вечно быть осужденным на свободу, вечно решать, чем ты станешь в этом мире. И решать без устали и без передышки. Даже отдаваясь безнадежно на волю случая, мы принимаем решение – не решать
За всю историю население Европы ни разу не превысило 180 миллионов. А за время с 1800 по 1914 год – за сто с небольшим лет достигло 460 миллионов. по мнению автора, это и приводит к массе. Этот новый мир создали три вещи: либеральная демократия (высшая форма общественной жизни), экспериментальная наука и промышленность. Два последних фактора можно объединить в одно понятие – техника. Девятнадцатый век не изобрел эти вещи, а воплотил их в жизнь.
Этим объясняется и определяется то абсурдное состояние духа, в котором пребывает масса: больше всего ее заботит собственное благополучие и меньше всего – истоки этого благополучия. Не видя в благах цивилизации ни изощренного замысла, ни искусного воплощения, для сохранности которого нужны огромные и бережные усилия, средний человек и для себя не видит иной обязанности, кроме как убежденно домогаться этих благ единственно по праву рождения. В дни голодных бунтов народные толпы обычно требуют хлеба, а в поддержку требований, как правило, громят пекарни. Чем не символ того, как современные массы поступают – только размашистей и изобретательней – с той цивилизацией, что их питает
Чем отличается избранный человек от заурядности? Первый требует от себя многого, второй - в восторге от себя , и уже не требует ничего.
Массовое мышление – это мышление тех, у кого на любой вопрос заранее готов ответ, что не составляет труда и вполне устраивает. Напротив, незаурядность избегает судить без предварительных умственных усилий и считает достойным себя только то, что еще недоступно и требует нового взлета мысли
Привилегии изначально не жаловались, а завоевывались. И держались на том, что дворянин мог в любую минуту отстоять их снова силой. Личные права – это не пассивное обретение, а взятый с боем рубеж. Всеобщие же права напротив даются всем даром и за чужой счет, не требуют усилий. Как не требуется усилий, чтобы дышать и находиться в здравом уме.
Я бы сказал, что всеобщими правами владеют, а личными непрестанно завладевают.
В наследовании благородства есть явное противоречие. У китайцев обратный порядок наследования: сын, достигая знатности, передает ее предкам, личным рвением возвышая свой скромный род. Поэтому степень знатности определяется числом поколений, на которые она распространяется.
И людей, живущих инертно, мы называем массой не за их многочисленность, а за их инертность.
XIX век создал самым новый тип человека, наделив его ненасытными потребностями и могучими средствами для их удовлетворения – материальными, медицинскими, правовыми и техническими.
Наделив его этой мощью, XIX век предоставил его самому себе, и средний человек, верный своей природной неподатливости, наглухо замкнулся. В итоге сегодня масса сильней, чем когда-либо, но при этом непробиваема, самонадеянна и не способна считаться ни с кем и ни с чем – словом, неуправляема. Если так пойдет и дальше, то в Европе – и, следовательно, во всем мире – любое руководство станет невозможным.
Так как коренные свойства массовой души – это косность и нечувствительность, она природно не способна понять что-то выходящее за ее пределы, будь то события или люди. И даже если она захочет последовать за чем-то, то не сможет.
Тирания интеллектуальной пошлости в общественной жизни, быть может, самобытнейшая черта современности, наименее сопоставимая с прошлым. Прежде в европейской истории чернь никогда не заблуждалась насчет собственных «идей» касательно чего бы то ни было. Она наследовала верования, обычаи, житейский опыт, умственные навыки, пословицы и поговорки, но не присваивала себе умозрительных суждений – например, о политике или искусстве – и не определяла, что они такое и чем должны стать. Она одобряла или осуждала то, что задумывал и осуществлял политик, поддерживала или лишала его поддержки, но действия ее сводились к отклику, сочувственному или наоборот, на творческую волю другого. Никогда ей не взбредало в голову ни противопоставлять «идеям» политика свои, ни даже судить их, опираясь на некий свод «идей», признанных своими. Так же обстояло с искусством и другими областями общественной жизни. Врожденное сознание своей узости, неподготовленности к теоретизированию воздвигало глухую стену. Отсюда само собой следовало, что плебей не решался даже отдаленно участвовать почти ни в какой общественной жизни, по большей части всегда концептуальной.
Цивилизация – это прежде всего воля к сосуществованию. Одичание происходит, когда перестают считаться друг с другом, это процесс разобщения. И все периоды варварства – это время распада, разъединение на маленькие и враждующие племена - государства.
Либерализм – и сегодня стоит об этом помнить – предел великодушия; это право, которое большинство уступает меньшинству, и это самый благородный клич, когда-либо прозвучавший на Земле. Он возвестил о решимости мириться с врагом, и – мало того – врагом слабейшим. Трудно было ждать, что род человеческий решится на такой шаг. И потому нечего удивляться, что вскоре упомянутый род ощутил противоположную решимость. Дело оказалось слишком непростым и нелегким, чтобы утвердиться на Земле.
Масса не желает уживаться ни с кем, кроме себя. Все, что не масса, она ненавидит смертельно. Самый тяжкий грех 19 века - притупленного чувства ответственности, которое вело к утрате тревоги и бдительности. По мнению автора, Шпенглер – и тот чрезмерный оптимист - убежден, что на смену «культуре» приходит «цивилизация», под которой он понимает прежде всего технику.
Но и самый исчерпывающий вывод вряд ли проймет массового человека. Он верит доводам желудка, а не разума.
Сегодня крах терпит сам человек, уже не способный поспевать за своей цивилизацией. Обладающие знаниями люди трактуют злободневную тему так, словно ничего не понимают.
Новый человеческий тип – воплощенная посредственность. В социальном плане психологический строй этого новичка определяется следующим: во-первых, подспудным и врожденным ощущением легкости и обильности жизни, лишенной тяжких ограничений, и, во-вторых, вследствие этого – чувством собственного превосходства и всесилия, что, естественно, побуждает принимать себя таким, каков есть, и считать свой умственный и нравственный уровень более чем достаточным. Эта самодостаточность повелевает не поддаваться внешнему влиянию, не подвергать сомнению свои взгляды и не считаться ни с кем. Привычка ощущать превосходство постоянно бередит желание господствовать. И массовый человек держится так, словно в мире существуют только он и ему подобные, а отсюда и его третья черта – вмешиваться во все, навязывая свою убогость бесцеремонно, безоглядно, безотлагательно и безоговорочно, то есть в духе «прямого действия».
Речь не о том, что нельзя делать то, что хочется.
Все, что мы можем, – это делать то, чего не можем не делать, становиться тем, чем не можем не стать. Единственное возможное для нас своеволие – отказаться это делать, но отказ не означает свободу действий – мы и тогда не вольны делать то, что хочется. Это не своеволие, а свобода воли с отрицательным знаком – неволие.
Циник был нигилистом эллинизма. Он никогда не создавал, он разрушал. Циник - паразит цивилизации, живет ее отрицанием именно потому, что уверен в ней.
«человек науки» оказывается прототипом массового человека. И не эпизодически, не в силу какой-то сугубо личной ущербности, но потому, что сама наука – родник цивилизации – закономерно превращает его в массового человека; иными словами, в варвара, в современного дикаря.
Так как с каждым поколением, сужая поле деятельности, ученые теряют познания в остальной науке и кругозор. А значит, уже не могут смотреть на открытия широко.
Специализация возникла именно тогда, когда цивилизованным человеком называли «энциклопедиста».
А теперь специалиста нельзя к нему причислить. Нельзя считать его знающим, поскольку вне своей специальности он полный невежда. Именно такие люди - люди науки формируют современную империю масс.
В хорошо организованном обществе масса не действует сама по себе. Такова ее роль. Она существует для того, что бы ее вели, наставляли и представительствовали за нее, пока она не перестанет быть массой или, по крайней мере, не начнет к этому стремиться. Но сама по себе осуществлять это она не способна. Ей необходимо следовать чему-то высшему, исходящему от избранных меньшинств. Можно сколько угодно спорить, кем должны быть эти избранные, но то, что без них – кем бы они ни были – человечество утратит основу своего существования, сомнению не подлежит, хотя Европа вот уже столетие подобно страусу прячет голову под крыло в надежде не увидеть очевидного.
Единственное, что действительно и по праву можно считать восстанием, – это восстание против себя, неприятие судьбы. Восстание Люцифера было бы не меньшим мятежом, если бы он метил не на место Бога, ему не уготованное, а на место низшего из ангелов, уготованное тоже не ему.
Масса же прибегает к единственному знакомому ей действию - расправе. Не зря же суд Линча возник в Америке, в этом массовом раю. Нечего удивляться, что сегодня торжествует и насилие, становясь единственным доводом массы. Насилие стало бытом.
Здесь-то и подстерегает цивилизацию главная опасность – полностью огосударствленная жизнь, экспансия власти, поглощение государством всякой социальной самостоятельности, словом – удушение творческих начал истории, которыми в конечном счете держатся, питаются и движутся людские судьбы. Когда у массы возникнут затруднения или просто разыграются аппетиты, она не сможет не поддаться искушению добиться всего самым верным и первичным способом – без усилий, без сомнений, без борьбы и риска, – одним нажатием кнопки пустив в ход чудодейственную машину. Масса говорит: «Государство – это я», – и жестоко ошибается.
И в любом случае масса не упустит случая под любым предлогом раздавить какое бы то ни было творческое меньшинство, которое раздражает ее все время.
Так государство окончательно удушит всякую социальную самодеятельность, и никакие новые семена уже не взойдут. Общество вынудят жить для государства, человека – для государственной машины.
Муссолини с редкостным апломбом провозглашает как некое откровение, чудесно снизошедшее на Италию: «Все для государства, ничего кроме государства, ничего против государства!» Одно это выдает с головой, что фашизм – типичная доктрина массового человека. Муссолини заполучил отлично слаженное Государство, и слаженное отнюдь не им, а той самой идейной силой, с которой он борется – либеральной демократией. Он лишь алчно воспользовался ее плодами, и, не входя сейчас в детали его деятельности, можно констатировать одно: результаты на сегодня просто несопоставимы с тем, чего достиг в политике и управлении либерализм.
С ростом пролетариата стала расти преступность, Франция создала отряды полиции. К 1810 году преступность по той же причине возросла и в Англии – и англичане обнаружили, что полиции у них нет. У власти стояли консерваторы. И они предпочли терпеть преступность.
«У парижан, – пишет Джон Уильям Уорд, – блистательная полиция, но они дорого платят за этот блеск. Пусть уж лучше каждые три-четыре года полудюжине граждан сносят голову на Ратклиф-роуд, чем сносить домашние обыски, слежку и прочие ухищрения Фуше». Налицо два разных понятия о государственной власти. Англичане предпочитают ограниченную.
Власть означает господство мнений и взглядов, то есть духа; что в конечном счете власть – это всегда власть духовная. Светская и церковная власти одинаково духовны, но первая – это дух времени, мирские и переменчивые взгляды общества, а вторая – дух вечности, взгляд Бога на мир и его судьбы.
Масса спешит объявить устарелой систему ценностей, которую представляет собой европейская цивилизация. Но она она не способна создать другую систему ценностей. Так восставшие остаются без дела, без жизненной программы
Старое старо не от собственной старости, а оттого, что возникает новое и одной только своей новизной внезапно старит все предшествующее. Не будь детей, мы бы не старились или старились намного позже. Упадок старого, вызванный ростом нового и молодого, – это признак здоровья.
Лучшие из молодых уже испытывают это нестерпимое внутреннее чувство. Ощутив себя свободными, ничем не связанными, не обремененными, они ощутили пустоту. Неприкаянная, невостребованная жизнь – больший анти- под жизни, чем сама смерть. Жизнь – это обязательство что-то совершить, исполнение долга, и, уклоняясь от него, мы отрекаемся от жизни.
У Москвы есть оболочка европейской идеи – марксизма, созданного в Европе применительно к европейским реалиям и проблемам. Под этой оболочкой – народ, не только этнически иной, чем европейские, но – что неизмеримо важней – иного возраста. Народ еще не перебродивший, молодой, едва ли не юношеский. Победа марксизма в России, где нет промышленности, была бы величайшим противоречием, с каким только сталкивался марксизм. Но такого противоречия нет, поскольку нет и победы. В России не больше марксистского, чем было римского в германцах Священной Римской империи. У молодых народов нет идей. И если в окружающем пространстве живет или угасает старая культура, они маскируются теми идеями, которые она предлагает. Одно лишь достоверно: России потребуются еще века, чтобы принять бразды правления. Именно потому, что у нее нет еще заповедей, она притворяется верной европейским идеям Маркса. Именно потому, что у нее в избытке молодость, она обходится притворством. Для юноши жизнь не нуждается в оправданиях – ей достаточно отговорок.
Власть и подчинение – решающие условия существования любого общества. Когда становится непонятно, кто правит и кто подчиняется, все рушится.
Если европейцы свыкнутся с потерей власти, не сменится и двух поколений, как старый Запад, а за ним и весь мир впадут в душевную косность, умственное бесплодие и повальное одичание. Лишь иллюзия власти и рожденная этим дисциплина ответственности способны держать в напряжении европейские души.
Творческая жизнь возможна только при двух условиях – или быть тем, кто правит, или жить в мире, которым правит тот, за кем мы признаем это право. То есть: или правлю я, или я повинуюсь. Повиноваться не значит терпеть – терпеть унизительно. Повиноваться - это значит уважать того, кто ведет, и охотно следовать за ним.
Государство возникает, когда человек стремится выйти из того природного общества, в котором его держат узы крови.
Сама по себе наука – бегство от жизни (большинство людей науки отдается ей из боязни оказаться лицом к лицу с собственной жизнью; не светлые это головы – отсюда и прославленная их беспомощность в конкретных жизненных обстоятельствах). Наши научные идеи ценны ровно настолько, насколько безнадежной ощущали мы поставленную проблему, насколько хорошо видели ее неразрешимость и понимали, что не можем опереться ни на готовые теории, ни на рецепты, ни на посту- латы, ни на словесные ухищрения.
Судьба демократии при любой ее форме и развитости зависит от мелкой технической детали – процедуры выборов. Современное государство - это где сотрудничают разные народы и все связаны общими интересами. Не центр, который приказывает, и не периферия, которая подчиняется, а социальный организм, где каждая клетка – объект и субъект государства.
Блистателен известный политический девиз Сааведры Фахардо – стрела и под ней надпись: «Или взлетает, или падает». Это и есть государство. Движение, и только движение. Государство каждый миг – нечто достигнутое и устремленное.
Вольно или невольно человеческая жизнь вечно захвачена чем-то грядущим. Ежесекундно мы прикованы к тому, что будет. Поэтому жизнь – поистине непрерывный и неустанный труд. Почему делать, вообще делать, безразлично что, означает осуществлять будущее? Даже если мы просто вспоминаем. Работа памяти в такие минуты спешит приблизить, немедленно обрести что-то новое, хотя новое – лишь радость от воскрешения прошлого. Эта непритязательная и нелюдимая радость только что, мгновение назад, представлялась нам как желанное будущее; на него и работала память. Ясно одно – буквально все обретает для человека смысл только как функция будущего.
А чтобы появилось общее прошлое, надо создать саму общность, а до этого надо ее придумать и захотеть. Чтобы появилась нация достаточно одного помысла, даже если она не сумеет осуществить его и потерпит крах. У жителей Центральной и Южной Америки - общее прошлое с испанцами, общий язык, общая кровь, и тем не менее они не образуют единой нации. Не хватает – общего будущего.
Нация всегда или слагается, или разлагается. Сплоченность или обретается, или утрачивается, смотря по тому, насколько жизнеспособен замысел, который воплощает в данную минуту государство
Мир сегодня деморализован, и один из симптомов этого – бунт масс, а источник - Европа. Причин много, но одна из главных – перераспределение власти, которую прежде осуществлял над собой и остальным миром этот континент. Европа больше не уверена, что правит, и остальной мир тоже. Историческая верховная власть распалась.
Сегодняшняя жизнь – это плод междуцарствия, пустота между двумя формациями исторической власти – той, что была, и той, что назревает. Оттого она временна по самой своей сути. Ни мужчины толком не знают, чему им по-настоящему служить, ни женщины – каких мужчин им по-настоящему любить.
Только решимость европейских народов сплотиться в одну великую нацию могла бы оживить Европу. К ней вернулась бы вера в себя и дисциплина. Но объединению Европы противятся консервативные классы. Это грозит им катастрофой.
Когда в России победил коммунизм, многие уверились, что красная лава затопит весь Запад. Я не разделял этих страхов. Напротив, я в те годы писал, что русский коммунизм – это снадобье, противопоказанное европейцам, человеческой касте, поставившей все свои силы и все свое рвение на карту Индивидуальности. Время прошло, и вчерашние паникеры обрели спокойствие. Обрели только сейчас, когда самое время его утратить. Потому что сейчас победный вал коммунизма действительно может затопить Европу.
Я исхожу из следующего допущения: сейчас, как и прежде, русский символ коммунистической веры не привлекает европейцев, не убеждает и не рисует им желанного будущего. И не от убогости доводов, которыми его апостолы, упрямые, глухие и недобросовестные, как и все апостолы, привыкли жонглировать. Западные буржуа отлично знают: кто живет только на ренту и передал ее детям, тот и без коммунизма долго не протянет. Европейский иммунитет к большевистской вере обязан не догматам и уж тем более не страху. Ни для кого не тайна, что если в России большевизм победил, то победил потому, что в России не было буржуазии
Коммунизм – это крайне странная нравственность, но это нравственность. А Европа утратила нравственность. Прежнюю массовый человек отверг не ради новой, а чтобы не придерживаться никакой.
Так что наивно укорять современного человека в безнравственности. Это не только не заденет, но даже польстит. Безнравственность нынче стала ширпотребом, и кто только не щеголяет ею.
Каждый считает, что за ним числятся все права и ни единой обязанности.
Отвращением к долгу отчасти объясняется и полусмешной-полупостыдный феномен нашего времени – культ «молодежи» как таковой. Все от мала до велика подались в «молодые», прослышав, что у молодых больше прав, чем обязанностей, поскольку последние можно отложить в долгий ящик и приберечь для зрелости. Молодость как таковую всегда освобождали от тяжести свершений. Она жила в долг. По-человечески так и должно быть. Это мнимое право ей снисходительно и ласково дарят старшие. И надо же было настолько одурманить ее, что она и впрямь сочла это своим заслуженным правом, за которым должны последовать и все прочие заслуженные права.
Молодостью стали шантажировать. Вообще мы живем в эпоху всеобщего шантажа, у которого два облика с дополняющими друг друга гримасами – угрозой насилия и угрозой глумления. Обе служат одной цели и равно пригодны для того, чтобы людская пошлость могла и не считаться ни с кем и ни с чем.
По мнению автора, к этому и вела вся культура и цивилизация. А теперь Европа стремительно катится вниз по склону своей культуры.
Саммари еще одной глубокой и важной книги о работе нашего мозга, квантовой физике и устройстве мира.
И лучшая книга о современном искусстве - бестселлер уже много лет.
И краткое содержание книги о сверхчувствительных людях. Мне понравилась эта книга очень.