Однажды, холодным майским вечером, когда отшумела-отыграла последняя гроза, Пётр Иванович обходил свою старенькую избушку, что построена была еще отцом его отца, в крохотной деревеньке, затерянной между Дмитровом и Посадом Сергиевым.
Перемены погоды и возраст, а исполнилось Петру Ивановичу в тот год семьдесят, неприятно давали знать о себе.
Ноги едва слушались, сердце стучало, казалось, всё тише и тише.
И всё чаще и чаще старик коротал вечера, а то и дни, сидя в кресле около натопленной своими руками печки.
Также он проведет и этот вечер. Как и сотни других до этого. Но сначала проверить, не повредило ли где дом.
Оторвавшаяся от угла доска с хрустом, напоминающим стон, упала прямо за спиной Петра Ивановича.
Он запоздало обернулся, но конечно никого не увидел.
Да и кто бы это мог быть, если в деревушке, окромя него, никого не осталось.
Старик неспешно подбил доску на место.
А когда уже подходил к двери избушки, показалось ему, что дверь, прикрытая же раньше, медленно захлопывалась.
- Конечно, это ветер шалит, кому же ещё, - хрипло пробормотал Пётр Иванович, тяжело поднимаясь по ступенькам и заходя внутрь избушки.
Это был очередной одинокий вечер.
Пётр Иванович, греясь у печи и наслаждаясь ароматным чаем и треском прогорающих поленьев, вновь погрузился в воспоминания о былом.
Дверь в комнату с резким, режущим уши скрипом, отворилась...
От страха сердце Петра Ивановича сжалось. В глазах старика потемнело, а тело вжалось в кресло.
На пороге стояло нечто жуткое. Похожее отдаленно, формами, на женщину-старуху, а более, змеиной своей кожей и наглой мордой с ядовито-желтыми глазами, на гадюку - гюрзу.
Нелюдь Змеевна.
Прислужница сил тёмных, которой пугали в далеком-далеком детстве. В сказках она всегда крала души у малых деток, наполняя их взамен ядом цинизма жгучего.
Петр Иванович тяжело, с всхрипом попытался вздохнуть. Не сразу, ох не сразу, но удалось ему это. Сердце старика отчаянно заколотилось, дышалось тяжело, страх словно крепкими ледяными тисками сдавливал грудь.
- З-зачем пришла ты до мене?- язык едва подчинялся Петру Ивановичу.
Змеевна по-хозяйски зашла в комнату, и уперев руки в скользкие свои бока змеиные, сверху вниз смотрела на одинокого старика.
- З-за т-твоей д-душой! - прошипела Нелюдь, издевательски копируя интонацию Петра Ивановича. Глаза её светились ледяным янтарным пламенем.
Пётр Иванович, наконец-то, смог вздохнуть нормально. И даже усмехнуться.
- Да нет у меня души давно уже, ядовитая! Как Настасьюшку свою схоронил, как бросили меня дети мои - так и нет души. Умерла она. Почитай двадцать годков как.
Смех его сменился тяжелым вздохом. Вспомнилась теплая улыбка Настасьина да огольцы-хулиганы Колька да Ванька.
Змеевна же засмеялась, злобно да с посвистом.
- Брешешь ты, дед! Есть у тебя душа! Отдай! - И кинулась Нелюдь на Петра Ивановича, острыми своими клыками змеиными в горло его метясь.
Страшно вновь стало старику. И несмотря на то, что и жизнь почитай прошла, и душа давно одиноко на дне тела пылилась, ни за что ни жизнь, ни душу пришлой злой гадине отдавать не хотелось.
И силы же невесть откуда взялись. Резким, неожиданным для Змеевны пинком, отбросил её от себя Петр Иванович.
И распласталась та на досках пола избушки. И наступил он на горло её.
-Отпуссссти! - но не было в шипении змеином не мольбы, ни просьбы, лишь приказ ледяной.
Вконец Петра Ивановича озливший.
И хрустнула под пятой сапога его шея змеиная. И застыла бездыханной туша Нелюди Змеевны, жути жуткой.
Только что теперь с этой тушей делать-то?
Призадумался Петр Иванович.
Но злость на нежданную гостью мерзкую ещё бурлила в крови старика. А потому принес Петр Иванович с терасски топор топор свой острый, и прямо в комнате, порубил он тушу Змеевны на множество кусочков малых.
И покидал он их в мешок большой из-под картошки, приговаривая:
- И гнить тебе, змеюка подлая, в болоте поганом!
Снёс к тому самому болоту, малому да глубокому, что на краю деревушки между лесом да полем потерялось, останки Змеевны Петр Иванович, да и утопил в нём.
Вернувшись в избушку, замыл Пётр Иванович пол от крови змеиной ядовитой, и спать лёг.
Только спалось ему плохо. Кошмары снились. Что изменяла ему его любящая да верная Настасьюшка с Мишкой - стервецом и пройдохой.
Тяжело просыпался Пётр Иванович.
Казалось ему, будто душу кто отравил.
И ведь не казалось.
Впиталась кровь Нелюди Змеевны сквозь загрубевшую кожу старика в кровь его.
И до души яд дошёл.
И семь дней и семь ночей неравный бой вела душа одинокого, но доброго деда Петра Ивановича с отравой жгучей змеиной. Судороги тело старика мучали. И кошмары ему снились, а потом и вовсе наяву мерещиться стали.
И победило зло в одну из ночей холодных в конце месяца мая.
Вспыхнули ледяным серебристым светом глаза, до того потухшие, Петра Ивановича.
Вышел он из избушки, дверь за собой не запахнувши, и пошёл до трассы, что град Ярославль со столицей - Москвой, соединяла.
Новенькая "Скания", казалось, не шла - летела, едва касаясь шинами трассы. Широкие конусы света от фар выхватывали пейзаж на несколько сот метров вперед.
Невысокая фигура Петра Ивановича появилась перед глазами водителя в последний момент, и среагировать он не успел, лишь отчаянно дернув руль вправо.
Большегруз снесло с трассы. Повисшего на моторном щите Петра Ивановича просто размазало о ствол векового дуба.
Погиб и водитель.
Какое-то время спустя этот участок трассы М8 стали называть проклятым. На прямом, как стрела, с гладким асфальтом, отрезке, регулярно ночами вылетали и разбивались дальнобойщики.
И никто не понимал, почему. Пока в сеть, непонятно как, не попала запись с регистратора одного из разбившихся грузовиков.
Это был он.
Появляющийся неожиданно прямо перед фурой.
Это был - Призрак.