ногда Чэтту казалось, что за ней наблюдает каждая травинка.
Ей казалось, что все только и норовят рассказать её Отцу о том, какая она неправильная дочь Леса, какая она человеческая и что рождение её — ошибка. Из-за этого Чэтту ощущала себя неудел, и ей хотелось почему-то натворить что-то эдакое, от чего весь лес зашумит и заворчит: «Зачем ты родилась?» «Ты не наша — мы сразу это ощутили» «Уходи к людям, хотя кому ты нужна, ведь ты полукровка!».
Плакать можно было только в дождевых лесах Суматры у старухи Орангутан. В этих лесах почти всегда шёл дождь, — не было слышно слов и даже мыслей. В этих лесах бывал и её Отец, но по какой причине — Чэтту не знала, ведь здесь они теряли способность читать мысли.
Старуха Орангутан была древнее древнего. Её ,рыжая когда-то, длинная шерсть давно скаталась в плотные колтуны, которые болтались длинными тяжами, как брелок под зеркалом на лобовом стекле автомобиля при любом движении. Поэтому трудно было оценить формы старухи — она больше походила на лохматую галлюцинацию. Чэтту с ней не дружила, почти не общалась, но много молчала. Приходя в лес дождей, Чэтту давала понять, что пришла за правом тайно переживать то или иное событие и Орангутан никогда и ни разу не спросила об этом. Именно поэтому возле сварливой, не одобряющей поведение Чэтту старухи всё равно было безопасно: с ней можно было быть собой без предоставления об этом отчёта и без ожидания оценки.
В этот раз Чэтту присела на камень напротив Орангутан. Шёл проливной дождь. Старуха сосредоточено перебирала съедобные листья. Тоска настолько захватила душу Чэтту, что горло, будто зажали в тиски изнутри и больше не отпустят. Чэтту не вытирала слез и на этот раз страстно желала, чтобы старуха спросила:
— Чэтту, девочка моя, что у тебя случилось?
Но Орангутан ни разу и никогда к ней так не обращалась. Она прервала разбор листьев и долго посмотрела на Чэтту. Её взгляд был очень усталый. Казалось, что он устал даже от любви и нежности, что уж говорить, что устал от злости и зависти. Прозрачный, долгий, тихий взгляд.
— Рассказывай, — сказала старуха, слегка кивнув головой на проблему, которая мучила Чэтту, будто проблема была в её сердце.
— Мне кажется, что я…не на своём месте. Такое ощущение, что я — элемент другой системы.
— Тебе это приносит страдания?
— Мне больно от того, что я хочу быть частью Леса, но кажется, что никогда не смогу.
Когда Чэтту это сказала, ей показалось, что губы обожглись о слова — так они были накалены, так болезненны.
— Ты действительно, Чэтту, действительно, не полноценная часть леса.
Чэтту затрясла острыми плечами в слезах, прямо лицо в мокрых зелёных волосах.
— Но… Ты дочь Леса. И это больше, чем просто часть, ты и есть Лес. Ты — и человек, — и Лес одновременно. Мы такого раньше не видели. И не можем предположить, что ты чувствуешь, но наверняка тебе больно, потому что два мира тянут тебя в разные стороны.
Чэтту быстро закивала головой, не поднимая глаз.
Орангутан смотрела на нее своими усталыми, как вечер сумерек, глазами:
— Я знаю, что в Океане есть такая же, как ты.
Ноги Чэтту сами выпрямились и она во все свои чёрные, будто залитые дегтем глаза, смотрела на сидящую и не сдвинувшуюся с места старуху Орангутан.
— Я хочу ее видеть.
— Ты не увидишь ее. Дочь Океана выбрала судьбу Океана с рождения. Когда ты выберешь судьбу Леса… Если выберешь. То,возможно, ваши пути пересекутся.
— Отец знает?
— Да.
— Почему он не говорил?
— Потому что для тебя это не имеет значения. Твоя судьба еще не определена и только ты сможешь ее распознать. Зачем тебе говорить о тех, кто ушел далеко вперед в этом? Чтобы ты еще больше задумалась о своей…
Старуха не могла подобрать слова и длинным указательным пальцем чесала макушку.
Чэтту подсказала:
— …о своей никудышности.
— Да.
Наступило молчание, которого Чэтиу очень ждала. То самое молчание, когда сказать больше нечего и ты пришёл к тому, чего боялся, чего не хотел, но все время думал об этом, потому что страх, как магнит: он приходит так быстро, как ты его боишься. Это молчание было смысловые болезненным настолько, что Чэтту хотелось лопнуть, главное, чтобы не ощущать это.
— Я пойду, — сказала она.
Орангутан кивнула, а вслед за ней и все ее колтуны в такт закачались. Она внимательно смотрела на Чэтту своими прозрачно-усталыми глазами, в которых не было ни обеспокоенности, ни жалости, ни стыда, ни конфуза. Из-за этого Чэтту хоть и стояла уже поодаль, но-таки не уходила. Рядом с этой удивительной Обезьяной не было рамок хорошо/плохо. Была просто жизнь.
Чэтту не знала, что сказать в знак благодарности за ту боль и провал осознания самой себя, который освобождал ее от ожиданий провала, от ожидания этого момента, когда кто-то осмелится сказать это вслух «никудышная «. Чэтту ощущала такой полет, несмотря на всю горечь фиаско, несмотря на то, что делать дальше было неизвестно! И ощущала она это всё потому, что Орангутан не придавала ни одному оттенку переживаний лично своего окраса, названия, — позволяла просто быть.
— Я бы хотела быть частью твоей семьи, Орангутан, — сказала Чэтту, не зная, как ещё выразить желание быть ближе к Старухе.
— Ты всегда была, есть и будешь частью моей семьи, Дочь Леса.
Дождь прекратился, стремительно вышло Солнце, Орангутан исчезла в сиянии маленьких брызг, еще летающих в воздухе. Чэтту смотрела в землю и считала мгновения новой себя.