XVIII век, как известно, - эпоха дворцовых переворотов. Это было время, когда на престол при поддержке гвардии могли взойти те, кто не имел на него никаких прав, а вместе с ними из социальных низов наверх легко возносились люди предприимчивые, вроде Меньшикова, Бирона, Разумовского. Фортуна крутила колесо, кому-то принося удачу, а кого-то отправляя на погибель. При этому, удачные примеры будоражили умы разнообразных авантюристов и проходимцев, мечтавших их повторить. Обратной стороной шаткого положения сидящих на императорском троне стало развитие репрессивной системы в виде «Тайной канцелярии его императорского величества», активно разыскивающей любые признаки крамолы с целью задавить любой переворот в зародыше. Об одном характерном для эпохи случае пойдет дальнейший рассказ.
История наша произошла в Москве во времена правления Елизаветы Петровны. В 1748 г. в чине прапорщика служил в Луцком драгунском полку Иоасаф Алексеевич Батурин. Несмотря на то, что образование он получил хорошее – окончил Шляхтетский корпус, если играл в карты, то не больше других, слыл честолюцем и как способный офицер был способен на многое, карьера Батурина не двигалась наверх уже восемь лет. Офицерский чин прапорщика был самым младшим, роста не предвиделось. Стремясь вырасти в звании, Иоасаф Алексеевич искал себе сильных покровителей, выполняя мелкие поручения для которых, он мог рассчитывать на повышение. Но поиски шли безуспешно, никому он нужен не был.
В феврале 1748 г. рота Батурина осталась без обер-офицера, и наш знакомый самовольно принял командование на себя. Однако у полковника фон Элнина были на этот счет другие планы, и он назначил на должность ротного иного кандидата. Естественно это не понравилось Батурину, который взял, да высказал в лицо командиру, все, что о нем думает, попутно пригрозив пожаловаться генерал-инспектору. В ответ Элнин пришел в бешенство и приказал заключить Батурина в «Тихомировку» - солдатскую тюрьму. Полковник не имел право делать такое распоряжение: по действовавшим порядкам офицер мог помещаться только под домашний арест, содержаться с солдатней являлось страшным западло и зашкваром. Поэтому Батурину все же удалось доказать, что распоряжение Элнина неправомочно и вместо «губы» он оказался заперт у себя дома.
Пока прапорщик сидел без дела, из Петербурга пришло распоряжение повысить его до подпоручика за выслугу лет. Возможно, это ободрило Батурина и в голову ему пришла идея нанести по Элнину ответный удар: он сообщил в Тайную канцелярию, что фон Элнин во всеуслышание заявлял о половой связи покойной Анны Иоанновны с Бироном. Такое обвинение по тому времени было весьма тяжким, оно относилось к так называемому «государеву слову и делу» и для сказавшего неосторожные слова могло закончиться телесными наказаниями или ссылкой. Однако, во-первых, на умершую царицу и врага ныне правившей Елизаветы Петровны всем уже было плевать, во-вторых, призванный в свидетели прапорщик Козловский донос не подтвердил.
Батурина оставили под стражей, теперь ему помимо нарушения субординации вменялся в вину еще ложный донос. За это ему грозило разжалование в рядовые и три года ссылки. Однако вскоре дело приняло гораздо более серьезный оборот. В Тайную канцелярию явились прапорщик Ржевский и вахмистр Урнежевский, покаявшиеся в том, что Иоасаф Батурин подбивал их к организации заговора против Елизаветы Петровны. Можно было подумать, что это было наветом мстительного Элнина, но доставленный в застенки Батурин под пыткой подтвердил все обвинения. Более того, он подробно описал свои планы.
В качестве потенциального покровителя для себя Батурин заприметил великого князя Петра Федоровича, в девичестве Карла Петера Ульриха, наследника престола. Чтобы предстать перед своим новым господином, Батурин установил связи с императорскими егерями, среди которых были уже упомянутые Урнежевский, Ржевский, а также гренадеры Тырнов, Худышкин и Кетов.
Кроме того, он познакомился с крепостным подмастерьем, суконщиком Михаилом Кенжиным, которого стал подговаривать организовать восстание среди рабочих людей Москвы с целью идти на императорский дворец. Двор Елизаветы Петровны в это время как раз находился не в Петербурге, а в старой столице.
План Батурина состоял в следующем: вместе с сообщниками он должен был застрелить находящегося на охоте Разумовского, после чего во главе восставших рабочих, которых он планировал набрать аж 30 тысяч человек ночью ворваться во дворец. После этого, изолировав Елизавету Петровну во дворце, добиться коронации великого князя Петра Федоровича в качестве соправителя и провозгласить его Петром III, Божиею милостью, Великим Государем, Царем и Великим князем всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцем: Московским, Киевским, Владимерским, Новгородским, царем Казанским, царем Астраханским и царем Сибирским и прочая, прочая, прочая.
Ненависть к Разумовскому Батурин объяснил тем, что однажды попытался записаться на аудиенцию к графу, чтобы предложить услуги соглядатая, но вместо этого был бит и выгнан лакеем еще с порога. Помимо личной выгоды, Батурин думал и о стране. Он рассчитывал на то, что Петр III сможет «всякому бедному противу сильных лиц защишение учинить» - положение штатского и служилого населения в XVIII было близко к катастрофическому.
Следствие по делу затянулось на 4 года. Поскольку все замыслы Батурина ограничивались простой болтовней, а из сообщников он имел лишь крепостного подмастерья Кенжина шестнадцати лет от роду, смертный приговор ему заменили поркой кнутом, урезанием языка и пожизненным заключением в Шлиссельбурге. Аналогичное наказание досталось Кенжину, а три егеря, к которым Батурин обращался за помощью в установлении контакта с Петром Федоровичем, были сосланы в Сибирь. Для пущей безопасности туда же отправились и ткачихи, работавшие с Кенжиным в одну смену.
Таковой была судьба «заговора», который в дальнейшем оброс различными слухами и подробностями, вплоть до того, что в XIX в. Иоасафа Батурина стали называть «московским агитатором» - опасным революционером и авантюристом. Ему приписывали огромные карточные долги, организацию реального мятежа, побег из Шлиссельбурга и многое другое.
В реальности бывший подпоручик просидел в камере с одним окошком для приема пищи целых шестнадцать лет, пока наконец ему не удалось войти в доверие к охранявшему ему солдату Федору Сорокину. Представившись полковником и близким соратником Петра III, он убедил Сорокина передать две записки: одну уже новой императрице – Екатерине II, вторую, как ни странно, императору Петру III Федровичу, кости которого уже давно как сгнили. Несмотря на то, что подача ходатайств из мест заключения считалась тяжким политическим преступлением, Сорокин все же согласился.
В своем письме Батурин просил о помиловании, но вместо него получил ссылку. Полученное письмо привело Екатерину Великую в бешенство. Императрица не желала, чтобы что-либо или кто-либо напоминал о покойном муже и опасалась любых воспоминаний о нем как угрозы трону, поэтому вместо помилования Батурин получил ссылку. Царский указ гласил:
«...заслуживает он Батурин по законам тяжкое наказание; но поелику сие ныне учиненое им преступление от него произошло как уже от человека, доведшего себя по своим преступлениям до самого отчаяния, то кажется теперь и никакое тяжкое наказание наполненного злом его нрава поправить не может; и сего ради а тем более из единого Ея Императорского величества милосердия наказание ему Батурину не чинить, а дабы от него впредь таких вредных и ложных разглашений поблизости столицы ... не происходило ... и чтоб он Батурин сколько ни есть пришел о содеянных им злодеяниях хотя при конце жизни своей в раскаяние, послать его в Большерецкий острог вечно и пропитание же ему тамо иметь работою своею, а притом накрепко за ним смотреть, чтоб он оттуда уйтить не мог; однако же и тамо ни каким его доносам, а не меньше и разглашениям никому не верить».
Камчатка, куда отправлялся Батурин, на тот момент была главным медвежьим углом всей империи в прямом и переносном смысле. Туда отправлялись все многие государственные преступники, казнить которых было нельзя, а окончательно убрать с глаз долой и из сердца вон было необходимо.
Там, в столице Камчатского края, Большерецком остроге, и просидел Батурин с 1768 по 1771 г. Очередной резкий поворот в его судьбе наступил с прибытием в Большерецк осужденного на вечную ссылку польского конфедерата Морица Беньевского. Поляк был прирожденным лидером и достаточно быстро собрал вокруг себя остальных ссыльных. Ими было организовано восстание, в ходе которого комендант острога был убит, а арестанты захватили казенный галиот «Святой Петр». Среди экипажа судна оказался и Иоасаф Батурин, ставший одним из помощников Беньевского. Несмотря на то, что галиот предназначался для каботажного плавания, арестанты решили бежать нем с Дальнего Востока в Европу. Путь «Святого Петра» пролегал через Японию, Фармозу, Индийский океан. Плавание получилось удачным, беглецам в почти полном составе попасть во французскую колонию, которая располагалась на Мадагаскаре, после чего их доставили в Париж. Исключение составил только наш старый знакомый – Иоасаф Батурин, который умер от старости у берегов африканского континента.
На смерть бывшего подпоручика отреагировала Екатерина II: «Что касается до Батурина, то замыслы его дела вовсе не шуточны. Я не читала после и не видала его дела, но мне сказывали наверное, что он хотел лишить жизни императрицу, поджечь дворец и, воспользовавшись общим смущением и сумятицею, возвести на престол великого князя. После пытки он был осужден на вечное заключение в Шлиссельбурге, откуда, в мое царствование, пытался бежать и был сослан на Камчатку, а из Камчатки убежал вместе с Беньевским, по дороге ограбил Формозу и был убит в Тихом океане». Среди этого замечания имеется масса ошибочных утверждений, но получается, что мечта Батурина в итоге сбылась и он стал в глазах сильных мира значительной фигурой.
Автор - Дмитрий Сувеев.
Коллективный исторический паблик авторов - https://vk.com/catx2