На дворе конец восьмидесятых. Взрослые переживают гибель богов и утрату старого миропорядка, примерно как мы сейчас. Для меня, одиннадцатилетней, наоборот, все только начинается.
Конкретно мои родители во время перестройки были бодры, верили в лучшее и радовались уходу коммунизма. Накрыло их попозже, в девяностые.
Перестройка запомнилась мне разговорами про политику. Раньше эти темы обсуждались при закрытых дверях, когда застолье достигало нужного градуса доверия. Теперь политика заполонила собой все виды общения.
Понятия не имею, где родители раньше прятали свои живые эмоции (и зачем, собственно, надо было их скрывать, да еще так упорно), но теперь они хлестали из них непрерывным потоком.
Еще не так давно отец становился в дверном проеме, опирался рукой о косяк, и я забиралась на его руку, это называлось «виадук». До его ног было огромное расстояние. Я висела на виадуке, болтая ногами, в окружении божественного спокойствия, и верила, что так будет всегда.
Теперь я видела взрослых, заведенных до крайней степени. Боги спустились с небес.
В то перестроечное лето я сидела в деревне, без родителей, под присмотром не вполне психически адекватной бабушки. Тогда считалось хорошим тоном заботливо наносить травму привязанности, сдавая детей на лето бабушкам.
Я конечно, была уже не маленькая, но ретравматизацию-то никто не отменял. Сейчас бы я на раз-два продиагностировала у себя повышенную тревожность, социофобию и диссоциативные состояния.
А тогда мне просто было хреново. Сидеть с бабушкой – сдвинуться окончательно, поэтому я старалась сдружиться с местными девочками. Заход в дружбу осуществлялся, например, через что-то модное.
У бабушки с модой было сурово. Выходить на прогулку можно только в босоножках. Под босоножки надо обязательно надевать носки. Критерии допуска вещи к ношению: она не должна «маркой» и «безвкусной». Надо ли говорить, что все, что мне нравится – обязательно безвкусное или маркое?
И вот как-то стою я в носках и босоножках, болтаю с Катькой-подружкой, а навстречу нам Полька, местная цаца, идет по улице, и что-то невообразимо прекрасное сверкает у нее на ногах. Глаза мои распахнулись так, что Катька подпрыгнула и оглянулась.
– Ты чего? Польку что ль в первый раз видишь?
Я что-то промычала, указывая подбородком вниз, на ноги.
– А… так это стучалочки. Мне тоже обещали купить. Когда бате зарплату дадут.
Стучалочки...
Дивное диво. Ускользающая красота. Как же я их хочу! До дрожи, до помрачения рассудка.
Стучалочки состоят из изящной тонкой подошвы, обрисовывающей контур стопы, такого же изящного носочка, слегка прикрывающего пальцы, и маленького острого каблучка с блестящей набойкой. В лучах солнца он сверкает радугой и чарующе цокает при ходьбе.
Говоря прозаическим языком, это была какая-то странная модель летних туфель без задника, но с каблуком. Пятка при ходьбе не фиксировалась, и это придавало походке особенную манерность.
Вернувшись в город, я быстро упросила купить мне стучалочки. Мы с мамой пошли по магазинам, но их нигде не было. То ли кончился сезон, то ли по ленинградским меркам они были слишком провинциальны.
Мир мне толково объяснил, что не все в нем зависит от силы желания и доброго намерения.
Время от времени, заходя в обувной, я приглядываюсь – вдруг где-нибудь на полках стоят стучалочки? Обязательно куплю, если увижу.
В персонологии есть такое понятие – альтернативное «Я». Это внутренний образ себя, но в потенциале. Какой я буду через 10 лет, если сейчас выйду замуж за этого чувака? А какой – если не замуж, а медитировать на Бали?
Есть еще такие «Я», которыми мы никогда не станем, потому что жизнь в какой-то момент круто повернула и пошла совсем в другую сторону. И что-то, что начиналось в нас, оборвалось. Или закончилось.
Я, вот, например, не стану филологом, и вообще никаким научным деятелем. Хотя пару десятков лет назад это было вполне вероятно.
В жизненной истории нет места этим не получившимся «Я», но внутри личности они продолжают жить.
В пространстве саморефлексии они иногда встречаются – действующее «Я» и прошлый потенциал. Обычно, это радостная встреча, хотя можно и взгрустнуть.
С Татьяной Владимировной мы здороваемся у Пушкинского дома, когда я иду по набережной домой. Там она трудится, в архиве. Живет скромно, много курит, боится рака, но бросить не может. Воодушевлена очередным научным открытием, жалеет, что мало прочитала. Так много хороших книг! Сколько еще удастся хотя бы пролистать?
Там, в мире потенциалов, живет и девочка, которой купили стучалочки. Какая женщина выросла из нее? Мне этого не узнать, ведь ей навсегда одиннадцать. Она неизменно идет по улице, смотрит вперед и наслаждается собой, слушая стук каблучков об асфальт.
Это для нее я время от времени рассматриваю обувные полки. Было бы весьма терапевтично, выйти сорокалетней тетей из магазина, с самыми маркими и безвкусными стучалочками на свете, и простучать ими весь Васильевский, обходя разве что улочки с брусчаткой.
Хорошо бы всем незакрытым гештальтам – закрыться и всем неинтегрированным субличностям – интегрироваться, но все-таки жизнь – не машина для закрытия гештальтов.
В жизни, которую я живу, стучалочки не продаются в Ленинграде. Пережив это однажды, одиннадцатилетняя девочка повзрослела. И я вслед за ней каждый раз немного взрослею, не найдя их на обувных полках.
В этот момент реальность, в которой счастливая женщина ходит по магазинам, встречается с мечтой, в которой счастливая девочка стучит по асфальту каблучками.
Встретившись, они проходит мимо друг друга.
Девочка на стучалочках будет дальше тревожить сердце мечтой, не давая ему загрубеть.
А женщина продолжит жить ту единственную, неповторимую жизнь, в которой ничто не повторяется дважды.
#лонгридыпсихолога