Начало очерка в публикации "Однополчане" здесь
Наверное, не надо рассказывать о том, с каким трепетом я брала в руки листочки, напечатанные на машинке верной спутницей писателя – женой Марией Семеновной, или написанные его собственной рукой, характерным астафьевским почерком.
Письма Астафьева – удивительный образец не только писательского дара и редкой человеческой искренности. Они еще и пример феномена, который принято обозначать словами «фронтовое братство». Читаешь их – и понимаешь, что война была не только суровым испытанием для ее участников, но и местом, где люди, несмотря на адские условия существования (или как раз благодаря им?), р о д н и л и с ь. Да-да, напечатанные или исписанные рукой листочки, получаемые в Новохоперске, напоминают письма близкого родственника.
В первом письме бывший рядовой солдат-связист рассказывает своему фронтовому командиру о том, как сложилась его жизнь после войны (письмо датировано 12 марта 1986 года):
«Я Вас, Митрофан Иванович и Вас, Капитолина Ивановна, очень хорошо помню и часто вспоминаю, чему добрый свидетель жена моя, Марья Семеновна. Она у меня тоже участница войны. После еще одного ранения, полученного в Польше, и долгого пребывания в госпитале, я встретил М.С. в нестроевой части, мы поженились в 1945 году и уехали жить на ее родину в г. Чусовой, на Урал, где вырастили дочь и сына, и одну дочку от бездомовности и нужды послевоенной потеряли»…
И далее – о работе, которую он сам называл «проклятой и прекрасной»: «Литературой я занимаюсь с 1951 года, а до того был рабочим, учился в школе рабочей молодежи, ныне уж похвалюсь Вам, как бывшему моему командиру и очень родному человеку – я дважды лауреат Гос. Премий; выходило у меня собрание сочинений в 4-х томах. Считаю, что жизнь прожил не напрасно, хотя не во всем и не так, как бы хотелось… Родственно, по-сыновьи кланяюсь низко и целую вас. Ваш В. Астафьев».
Письмо от 2 июня 1987 года так же, как и предыдущее, пришло из Сибири, из родной астафьевской деревни Овсянки, но не напечатано на машинке, а написано рукой самого автора. Он называет и причину: «Продолжает болеть моя жена-солдатка. Я уже стал бояться за нее, а значит, и за себя. Очень много значила и значит она в моей жизни, она больше, чем моя «половина». Так много она брала на себя (это я знал, но почувствовал по-настоящему только сейчас»…). В письме Виктор Петрович делится радостью со своим боевым командиром: «Была у меня лет пять назад написана книга «Зрячий посох». Никто ее печатать не хотел. Боялись. А и есть в ней всего лишь письма моего покойного друга – критика и мои размышления о современной жизни, литературе и культуре. Поскольку я еще в сиротском детстве привык драться честно – рыло в рыло…, то и в литературе стараюсь «соблюдать себя», не показывать фигушки в кармане, вот и лежала пять лет рукопись в столе, но вроде бы все сдвинулось с места и в № 1 журнала «Москва» собираются эту вещь печатать»…
Как в первом, так и во втором письмах вспоминаются фронтовые друзья-товарищи: эти уже ушли в мир иной, эти пока живы…
Заканчивается письмо словами: «Желаю Вам доброго здоровья и все же надеюсь на встречу. Обоих Вас обнимаю, как самых близких родных. Ваш – Виктор Астафьев».
28 августа 1992 года не станет и Митрофана Ивановича, и письма в Новохоперск будут приходить на имя Капитолины Ивановны. Письмо от 25 марта 1993 года заслуживает того, чтобы быть опубликованным полностью: может быть, оно, одно-единственное – стоит целого романа о войне.
«Дорогая Капитолина Ивановна!
Два печальных известия подряд. Первого февраля 1993 года в городе Темиртау умер наш однополчанин и друг, Шадринов Вячеслав Федорович. Он перешел фронт в районе Великого Букрина, на Днепровском плацдарме, вместе со своим другом. Были они, бедолаги, из десанта, бездарно сброшенного на Днепр и погубленного поголовно. Видимо, наше доблестное командование так привыкло сорить людьми и целыми соединениями, что десантников никто не искал, и эти двое бедолаг пристали к нам и до конца войны работали и воевали во взводе управления 3-го дивизиона.
На плацдарме мы сидели вместе с Митрофаном Ивановичем на уступе оврага, чуть вкопавшись в глиняный откос и застелив нишу полынью. Я с телефоном сидел. Рядом, в более просторной нише, с планшетом крючились Ваня Гергель и Корнилаев – вычислители. Далее на уступах же лепилась остальная братва. Немцы все время кидали в нас гранаты, но уступы мы срубили лопатами накосо и гранаты по уступу скатывались на низ, на дно оврага и там рвались. Было голодно, холодно, чувствовали мы себя покинутыми, забытыми и на все уже махнули рукой. Ребята, шарясь по плацдарму в поисках еды и курева, часто погибали. Вылавливали глушенную рыбу из Днепра и ели сырую. Иногда прибивало к берегу тыквы, вилки и листья капусты. Как-то весь берег забелел от сахарной свеклы. Где-то разбили баржу. Дрались из-за этой свеклы насмерть, потом ели все сырое, потому что немцы били по любому дымку. Началась дизентерия, навалились вши. У Митрофана Ивановича был желтенький фланелевый шарфик, он им обматывал шею – и через час-другой шарфик становился от вшей серым. Митрофан Иванович выбивал его ребром ладони, как-то уронил, и я сказал ему: «Уползет шарфик-то, товарищ майор!». Он покачал головой и грустно улыбнулся.
Слава Шадринов, когда меня ранило последний раз, в Польше, помогал мне, раненому, выбраться из полуокружения, всегда вспоминал, что я очень горько плакал, не только от боли, больше от обиды, что вот ухожу, отрываюсь от друзей, может и навсегда, а я же один на свете. Так оно и вышло – более на передовую я был не годен, попал в нестроевую часть…
Обо всем этом я пишу роман. Вторая книга романа и называется «Плацдарм». Будь Митрофан Иванович жив, узнал бы он все наши беды и горе на плацдарме, и себя, быть может, узнал бы. Благодарный и благородный он был человек и достойный офицер, не повстречайся он мне, совсем в моей жизни и книге было бы темно, ибо в армии нашей на одного благородного, с достоинством носившего и носящего имя русского офицера приходится столько сволочей, как вшей на том памятном шарфике, и каждая вошь грызет живое тело страны, пьет кровь из солдата, да и друг друга – тоже»…
Давайте переведем дух, читатель. Да и спросим себя заодно: перегибает палку писатель? Сгущает краски? Так же, как и в романе «Прокляты и убиты», разделившим читателей на два непримиримых лагеря: в одном называли писателя «наш свет, наша совесть», в другом – «клеветником и очернителем» нашего прошлого, прежде всего – военного лихолетья.
И я, и моя собеседница родились после войны, своими глазами ее не видели, и отвечать на эти вопросы, кажется, не имеем права. Поэтому я спрашиваю так:
– Надежда Митрофановна, а с отцом на эту больную тему вам приходилось говорить? Он как считал: писатель Астафьев был объективен в описании военных событий, или по какой-то причине искажал эти события и факты?
Моя собеседница надолго задумывается. Потом выбирает из множества фотографий отца одну, и рассказывает ее историю. Оказывается, однополчане прислали ее уже после войны – снимок был найден в планшетке раненого командира, и на нем отчетливо виден след снаряда, – не будь в планшетке металлических линеек, с помощью которых артиллеристы вычисляли траекторию полета снарядов – Митрофана Ивановича не стало бы уже в сорок четвертом…
Надежда Митрофановна говорит, тщательно подбирая слова:
– На войне папа пережил не только чужие смерти, но и со своей не раз сталкивался лицом к лицу. И все-таки войну он воспринимал более оптимистично, что ли, чем Виктор Петрович Астафьев. Может быть, потому, что был молодой, а в молодости все проще, все легче (хотя Виктор Петрович был еще моложе его)… Возможно, сказалось и то, что воевал он вместе с любимым человеком – женой.
Моя собеседница опять задумывается, и вдруг произносит фразу, которая давно уже сформулировалась и в моей голове:
– А может, все дело в том, что Астафьев, как будущий писатель, воспринимал все обостреннее? Вот, например, однажды я спросила отца о форсировании Днепра: «Пап, страшно было?». И в ответ услышала: «А чего было бояться? Впереди – немцы, сзади – заградотряд. Там выбора не было. А когда выбирать не надо – всегда легче». Папе было легче, наверное, и в том плане, что он отвечал только за себя и свое боевое подразделение. А у писателя ответственность другого масштаба. Дело ведь еще и в том, что «большое видится на расстоянье». Многое о войне стало известным уже после войны, когда были открыты некоторые из засекреченных архивов, что дало повод написать Астафьеву в одном из писем маме: «Воевали мы и не знали, что творится вокруг, а вот вплотную занялся я материалами о войне и выть мне захотелось… Вот передо мной только что изданная книга «Скрытая правда войны: 1941 год» – хорошо, что Митрофан Иванович уже не видит и не увидит ее и многое не узнает, хотя, я думаю, и знал, и читал он много, и страдал много»… Наверное, так. Потому что когда однажды я прямо спросила папу о том, что в своих книгах Астафьев «насочинял», он ответил: «Там все правда».
К этому следует добавить вот что: оказывается, на протяжении всего времени, пока он был на фронте (а это апрель 1943 и до конца войны) М.И. Воробьев вел фронтовой дневник. Ни своих мыслей, ни оценок происходящего он в него не заносил, зато скрупулезно записывал даты боев, отмечал места дислоцирования наших и вражеских частей, фиксировал сведения об имеющемся в их распоряжении оружии. По словам дочери, читая военные статьи, повести, роман В. Астафьева и сверяя имеющиеся в них данные со своими записями, Митрофан Иванович всегда поражался: «Ну, надо же, как точно все помнит!». Это – для тех, кто и поныне сомневается в фактической достоверности астафьевских текстов. Что же касается их художественной, а более всего – идейной составляющей, и, прежде всего романа «Прокляты и убиты» – беседа с дочерью боевого командира укрепила меня в мысли: напрасно опасаться, что книга имеет целью опорочить нашу Победу. Цель у нее другая – вызвать отвращение к войне как способу решения стоящих перед человечеством проблем. А еще – предостеречь от войны новой. Неслучайно эпиграфом к роману автор взял слова Святого апостола Павла: «Берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом»…
Спрашиваю:
– Надежда Митрофановна, а вы узнали в Зарубине – герое романа «Прокляты и убиты» – черты характера вашего отца? Виктор Астафьев сам говорил о том, что Зарубин «списан» с майора Воробьева.
– Конечно! Не матерится, заботится о подчиненных как о себе – таким папа и был. Если к словам Астафьева о моем отце что-то и надо добавить, то только перечислить награды, с которыми папа вернулся с войны: это орден Боевого Красного Знамени, два ордена Отечественной войны 1-й степени, медали «За боевые заслуги» и «Победу над Германией».
Из письма Виктора Астафьева Капитолине Ивановне после ее сообщения о кончине мужа:
«Царство ему небесное! Пухом земля! Я дорожу его воспоминанием о том, что помогал его, раненого, тащить, помогали и мне, и ничего в этом героического не было, а была товарищеская любовь, желание выручить друг друга, и этого у нас никто не сможет ни вытравить, ни отнять. Память наша вечно с нами. И спасибо времени и судьбе за, может быть, единственную награду в жизни – фронтовых друзей и вечную их дружбу, негасимую память. Положите от меня на могилу Митрофана Ивановича цветочек и поклонитесь земле, его принявшей. Храни Господь Вас и Ваших близких! Пишите мне»…
Некому уже написать письмо писателю. И некому его получить: В.П. Астафьев ушел из жизни 29 октября 2001 года.
…А ко мне недавно пришел во сне еще один участник войны – мой папка, Рыжов Николай Еремеевич, в годы войны – сержант и командир боевой «Катюши», в мирное время – механизатор в родном колхозе, а потом просто пенсионер. Снилось: осень, трава и деревья во дворе нашего дома (дома, где я родилась и выросла) пожелтели, подсохли; папка устало идет по двору, направляясь к калитке. И я понимаю, что уходит он навсегда. Я спрашиваю:
– Папк, ты куда? Вечер на дворе. Скоро будет холодно и темно.
Он смотрит на меня понимающе, но продолжает идти. Я делаю последнюю попытку его удержать:
– Папк, а может – не надо?
Он на минуту останавливается – и в моем сердце вскидывается надежда.
Но папка говорит:
– Надо, Наташ. Надо. Пора.
И открывает калитку…
Они уходят и уходят от нас, последние ветераны последней большой войны – их забирает к себе Вечность. Что для нее 75 лет, прошедших со дня Великой Победы? И какое ей дело до цены, которую они за нее заплатили?
Но как много они оставили нам: любимую нашу Родину – Россию, березки во дворах нашего детства, надежды на лучшую жизнь. И каждый из них подписался бы под словами писателя-фронтовика, разделившего их судьбу: «Благодарю Вас за то, что жил среди Вас и с Вами и многих любил. Эту любовь и уношу с собою, а Вам оставляю свою любовь».
Ей, этой любовью, и будем живы…
Tags: ОчеркProject: MolokoAuthor: Моловцева Н.