Чудо в нашей деревне случилось лет сто назад, быстро время летит, почитай, внучок, целый век.
В крайнем доме селилась курносая егоза, да не в том, дурачина дурацкий, смотри левей.
Дом построен на совесть, по-старому, по уму. Вот умели же, да? Ни единой гнилой доски.
А какой был у девки-занозы рукастый муж, и детишечки, мал мала меньше, как васильки.
Муж то баньку сваяет по-черному, то сарай. Петухи пропоют — и копается во дворе.
Прибегут ребятишки гурьбой и давай играть, а он пальчиком им: "Ай-яй-яй, не вводите в грех".
Не по злобе, скорей для острастки, пужал детей.
"Ух, — кричал, — сорванцы, берегитесь, сейчас задам".
А графин с самогончиком в погребе запотел, чистый, словно слезинка, прозрачный, как та вода.
И горячий, как солнышко, хлебушек на столе, прямо таял во рту. Ты такого и не едал.
После жёнка стоит у калитки, как тянет в лес.
Лес-то темный, корявый, погибельная беда.
Ни грибочков собрать, ни каких помогайных трав, ни всего, чем готова делиться сыра земля.
Не зевай, вынимай картофан из золы костра. Что, устал меня слушать? Устал? Не сиди, приляг.
На десерт деда самое вкусное приберег. Думал, дедушка только по лавкам гоняет вшей?
Говорили — колдует в лесу онемевший бог, очень древний, наверно, древнее меня уже.
Говорили, что сам сатана ему губы сшил, чтобы он не разбалтывал людям про их судьбу.
Из мохнатого лба, словно рог, деревянный шип, а из левой лопатки кровит горделивый бук.
И болотце с лягушками чавкает под ребром, там, где сердце стучит у нормальных людей в груди. Вместо носа у бога воронье торчит перо.
Славный муж был у девки, но глупый, не уследил.
Убежала, душа шалопутная, в мрачный лес куцей заячьей тропкой.
Такие у нас леса.
Ещё баяла раньше — отварят меня в котле, а я выпрыгну краше, милей да начну плясать.
Мужики-то сперва встрепенулись, айда искать, кто с ножом, кто с серпом, кто с мотыгой через плечо.
С пылу, с жару картошку не ешь, покатай в руках. Вот, внучок, молодец, а то чувствуешь, как печёт.
Стоп, о чем говорил? А, да нет, не нашли её. Только зря сбили ноги, вернулись, как псы в репьях.
Аккурат в сентябре, как убрали с полей жнивьё, заявилась родимая, скалится — вот и я. Вся счастливая, ладная, глаз у неё блестел, и даров притащила — попробуй измерь в горсти.
Муж, конечно, простил, как при этакой доброте. А другой бы не знаю, возможно и не простил.
Ближе к ночи, когда проревелись до волдырей, захотели чаевничать с сушками да вприхлёб.
И хозяин из летних припасов достал кипрей, и беглянку спросили, по-нашенски, прямо в лоб, не встречала ль она лешачонков и лесовят, что за нечисть под самой бочиной свила гнездо.
А она покраснела — прекрасен, мол, бог и свят, и зрачки у него — как два камушка под слюдой.
И когда он смеётся - что ветер шуршит в листве, когда хмурится он — словно в небе бурчит гроза.
Вот кумекай теперь, кто он —бог, человек ли, зверь. Разве больше никто не молился на образа.
Да, чудная была деревенька, народ честней.
Ты присыпь угольки, взбеленятся в один момент.
А девчонка долгонько жила, умерла во сне, говорили — ой, лес горевал, ой, как лес шумел.