Любым мореходам: и штурманам, и старпомам мурлычут топлёные волны ночную притчу,
что есть такой кит, а в утробе его — Иона,
что кит огроменный, а мальчик вполне обычный,
что кит обречён разговаривать сам с собою. Для братьев он — чёрная туча на горизонте.
Подсвеченный мрак изнутри золотой любовью, раскрывший над телом планеты дырявый зонтик.
Лучи по блестящему боку стучат гвоздями,
дожди в облака возвращаются легким паром. И если бы был здесь ковчег, то кита б не взяли.
Во-первых, он слишком велик, во-вторых, непарный.
Иона лежит на спине, распластавши руки.
Ему темнота колыбельна в пещерном чреве.
И он погружает себя в насекомьи звуки, в пунктирные звуки красивого рыбозверя.
И он вспоминает: мальчишка, сидит на мысе, вокруг гладколобые камешки и ракушки.
И больше вокруг ничего не имеет смысла,
и больше для счастья ему ничего не нужно.
Есть ветхозаветная мама, и много солнца,
есть глупые голуби,
есть молоко и масло.
Отец на коленках катает, а мать смеётся, и соком гранатовым рот у неё измазан,
молитвенный, мягкий, как книжная вязь Левита.
Иона глаза закрывает. Картина меркнет.
Теперь его мокрые кудри травой увиты,
и мелкие медные рыбы зевают смертью.
А кит устремляется вверх, поднимая море,
летит в небесах, половинный, материковый.
И прачки небесные душу китовью моют, и ершалаимских сынов обнимают вдовы,
Они обнимают и шепчут: "Родные, тише",
И вдов шелестящие буквы не будят бога.
Однажды случится такое — кита услышат,
и кит из себя пассажира тогда исторгнет
на берег, на камни, туда, где свободно, мелко.
И он побежит, понесётся к пустынным людям.
Танцуй же, моя поцелуйная Саломея,
и плачь гефсиманским песком голова на блюде.