Некоторые мои знакомства в общежитии начинались со скандалов (как с белорусом, например). Скандалила не я, но я оказывалась каким-то образом втянутой и даже притянутой за уши.
Утром, опять сидя в столовой, я услышала чьи-то крики. Было похоже на то, что орут две бабы. Ну орут, и пусть, я смотреть не пойду. Только крики становились все зловещей. Иногда казалось, так не может кричать человек, это было что-то звериное, как если бы, например, хищное животное научилось произносить отдельные звуки человеческой речи. В пустой столовой эхо отражало звуки от голых стен и высоких потолков. Было жутко. Хотелось сходить и убедиться, что никому там кишки на локоть не наматывают, но я удержала себя.
Скандал сам пришел ко мне в виде девушки. Она вбежала, и прямо к моему столу: «Помогите, помогите! – молитвенно сложила руки, - помогите мне перенести вещи». Девушка эта имела телосложение здорового мужика, так что непонятно было, зачем ей моя помощь. Кроме массивных плеч о мужике напоминали бритые виски и прическа типа отросшего ирокеза. Забегая вперед, скажу, что Люся занималась боксом. Я, конечно, пошла, потому что ее крупно трясло от испуга - казалось, еще минута и она лишится чувств.
Мы приблизились к комнате, где жила Люся, дверь стояла открытой настежь – и я тоже чуть не лишилась чувств. По комнате металась пожилая женщина смуглой наружности и в припадке ярости нечеловечески завывала. Если прислушаться, в звуках ее голоса можно было различить проклятия и стоны о попранной чести. Это я обобщаю, потому что написать все, что там проговаривалось, невозможно даже под знаком 18+. Люди вообще не должны такого читать и слышать, если хотят оставаться людьми. Это не русский мат, который может быть задорным и незлобивым, это было нечто инфернальное, как канализационные стоки, как внутренности трупа, как гной и тление плоти.
Я не смогла войти в эту комнату за вещами, как ни просила меня Люся, мне было страшно попасть в пространство, где в воздухе висело это. Я остановилась в двух шагах от двери.
У Люси было много всего. Она работала в клининге, каждый месяц им выдавали моющие средства и расходные материалы. Все это скапливалось, складывалось, забивая углы и место под кроватью. Носить было тяжело. Мы расстелили за порогом комнаты покрывало, Люся, насмелившись зайти, быстро выбрасывала наружу бутылочки, баночки, пакетики; я сгребала их в кучу, а потом мы волочили этот узел к нам. Я не спрашивала, что случилось, а Люся не спрашивала, можно ли переселиться в нашу комнату – само собой понималось, что сейчас хоть куда-нибудь, а там разберемся.
Женщина продолжала метаться, накал ее завываний не спадал. Я думала, человек так не может, у него должны лопнуть жилы, порваться голосовые связки или отключиться мозг от сильного стресса, но с ней ничего такого не происходило. Казалось, мы только добавили ей огоньку своим присутствием.
Ее звали Тамара, она приехала из Чечни ухаживать за своим сыном. Лом (так его звали, это не кличка) не был больным или немощным – наоборот, здоровый такой парень, работал охранником. Но почему-то считалось, что он себе покушать приготовить не может, одежду не может постирать-погладить, не знает как посуду за собой помыть. После работы мужчина должен отдыхать, а не заниматься бытом.
Как-то Люся поссорилась с Тамарой. Не знаю точно, за что, но в общежитии можно за тряпку поссориться, за веревочку, за коврик, за мусорный пакет. Люся начала выговаривать Тамаре, что она здесь не хозяйка, нечего тут права качать и вообще, ее территория – это ее кровать. Женщины стали наступать друг на друга, как борцы сумо, неожиданно зашел Лом и увидел это.
Он толкнул Люсю, она упала на постель, Лом занес над ней руку. «Еще раз тронешь мою мать – сказал он, - тебе не жить». Я спросила: «Почему ты уже тогда не обратилась в полицию? Тебе угрожали, к тебе применили насильственные действия.» – «Ты что, не знаешь? – ответила Люся, - он же любовник Ирочки»*.
*Ирочка - администратор общежития.