Хочу в другую реальность. Сколько себя помню, не могу найти точку в личной хронологии, когда меня устраивала бы эта. Кто-то скажет, депрессия, психопатия, искажение восприятия. Я смотрю на этот мир из окна своей комнаты. Он кажется мне бессмысленным. Потуги и движения людей — абсурдными. Извечная борьба за место под солнцем, толочь, как в метро в час пик: работай активнее локтями, наседай, борись за место под задом.
Мне хочется выйти на ближайшей станции. У меня нет желания входить в вагон. Я предпочту остаться в комнате с видом на небо. И ждать момента, когда реальность объединит необходимое количество точек в системе координат для сдвига в сторону новых, понятных мне, правил игры.
Может показаться, я жертва абьюза, бессмысленного и беспощадного. Я и сам многие годы считал себя таковым. А потом узнал про теорию тотальной ответственности за свою жизнь. Очень скоро она начала трещать по швам под давлением прожитого опыта: чтобы изменить дорожный маршрут, нужно осознать, что идешь не туда, что ландшафты по обе стороны дороги, которые следуют за тобой с самого рождения — не единственный возможный вариант. Чтобы выйти из контекста происходящего, встать над ним, увидеть себя и свою жизнь со стороны, могут потребоваться годы. Чтобы понять, что происходящее с тобой не является хорошим или нормальным, нужно обладать довольно разношерстным опытом взаимодействия с миром. Кому-то на это не хватит и целой жизни. Мне — четырех десятков лет.
В детстве я много времени проводил со своим старшим братом. У нас была довольно внушительная разница в возрасте: он вдвое больше прожил меня и обладал немыслимым авторитетом. Мой брат казался мне сильным, суровым и справедливым. На него, тогда еще угловатого подростка, легла ответственность за мое воспитание в часы отсутствия родителей. Советским родителям приходилось много работать, к тому же мама ждала третьего малыша, а папа изо всех сил стремился расширить квадратные метры.
Карьера воспитателя совпала с начавшимся пубертатным возрастом Ника: ему явно было не до пятилетней девчонки, которая, в случае чего, могла и нажаловаться взрослым на мелкие шалости подростков. Началась операция моего перевоспитания в «своего пацана». Главным правилом моих тренировок было — молчать, чтобы ни случилось. Стукач считался недостойным внимания, его нужно было задирать, оскорблять и выгонять из компании.
С самого детства брат занимался самбо, дзюдо и легкой атлетикой. В минуты грусти, сомнений или в целях профилактики он пользовался своими навыками, изящно поддерживая свой возрастной авторитет точными ударами по тем частям тела, где не остается синяков. Излюбленное место — солнечное сплетение. Это всегда было неожиданно: резкий поворот в мою сторону, точный удар. Сил много не надо — результат ошеломляющий: меня сворачивало пополам, я не мог не только закричать, но и с трудом дышал. В голове успевало проноситься: я умер, жив, почему темно, я увижу папу?
Спустя время мой изворотливый ум придумал дружить с полученной болью — так было проще ее пережить. Я научился разговаривать с ней, заставлял до конца прочувствовать, представлял, какая она, говорил себе: «ну вот ты во мне, и что тут такого, чем ты отличаешься от вкуса шоколада? Просто немного горче и резче». Боль слушала меня и утихала, она была на моей стороне. А я по-прежнему оставался самой молчаливой и преданной бойцовской грушей своего брата.
Ник научил меня кое-каким приемам из восточных практик и скоро начал выставлять на дворовых боях против сверстников-мальчиков. Эрни на многие годы замолчала во мне: такому, как я, не нужна был дружба с девчонкой. Я выигрывал поголовно. Ровесники боялись меня как огня, старшие — моего брата. Ник немыслимо гордился победами и трепал по волосам после каждого боя. Я был его любимой игрушкой, той, которой не было ни у кого во дворе. И я был рад заслужить одобрения со стороны своего авторитетного брата, продолжал молчать и защищать его перед целым миром.
Мне было пять. Я умел драться и любил Ника. Мне сорок. Испарились последние капли уважения к насилию и брату: он предпочел отречься, посмеяться над тем, что я напомнил ему спустя годы. Мама не поверила мне. Она ведь не могла быть такой слепой. Или поверила. Но обвинила в молчании длиною в десятки лет.
Когда мне исполнилось одиннадцать, Ник в порыве ярости поднял на меня руку. Я инстинктивно сжал голову в плечи. Рука внезапно зависла в воздухе. Он произнес с изумлением:
— У тебя под футболкой бюстгальтер?
Я молча посмотрел ему в глаза. Побои закончились навсегда.
Ландшафт не казался мне плохим или неудачным. Я просто шел туда, куда должен был идти — в центр комнаты, которую теперь отказываюсь покидать.