Ребенок не обладает сполна ценностной базой, ему сложно понять, хорошее, плохое или нормальное происходит с ним. Человек от рождения не имеет опыта оценки, его жизненный путь ограничен пределами лишь пережитых им событий. И даже взрослый, попадая во внезапно новую ситуацию, не всегда способен верно поступить в ней, осознать собственные границы, оценить степень угрозы и предпринять что-либо, чтобы выйти из ситуации максимально безопасно.
Мне было восемь, когда я пережил историю, от которой и в сорок вряд ли бы смог оправиться до конца. Моя семья жила в старых пятиэтажках советского периода. Страна трещала по швам и переживала перестройку. Новой стране — новое жилье. В нашем районе началась застройка первых высоток. Не было более экстремального увлечения для местной детворы, кроме как бегать в соседнюю девятиэтажку, чтобы покататься на лифте. Невероятное приключение!
Тем днем я, спрятав Эрни в шорты, футболку и сандалии, доставшиеся мне от старшего брата, решил, что должен непременно испытать этот аттракцион на себе. На подходе к дому с заветным лифтом мне повстречались два мальчика примерно моего возраста, один из которых плакал, прихрамывая на ногу, а второй бережно обнимал его и вел к подъезду, куда собирался войти и я. Понимая, что ребятам значительно нужнее лифт, чтобы добраться до дома и начать поскорее лечить разбитое колено, я по-джентльменски уступил им кабину, попросив отправить лифт на первый этаж, когда они достигнут цели.
Когда лифт спустился вниз, в подъезд вошел нетрезвый мужчина. Мама учила меня держаться подальше от нетрезвых людей. И я снова по-джентльменски пустил его вперед, оставшись на первом этаже ждать своей очереди.
Спустя несколько минут я оказался на заветном аттракционе и с нетерпением давил кнопки разных этажей, катаясь вверх и вниз и представляя себя пилотом сверхмощного истребителя. Накатавшись вдоволь, я отправил свой самолет на посадку. Сквозь открывающиеся двери моего корабля я заметил того самого нетрезвого дядю, с которым несколькими минутами раньше отказался разделить свой полет. Двери еще не успели открыться до конца, когда я почувствовал как огромная рука вытащила меня из лифта за грудки, высоко подняла над полом и кинула с силой вниз. Ногами он забил меня в угол. Интуитивно я сжал голову руками и подставил под удары спину. Я не помню, как было больно. Я помню страх. Безумный, животный страх и абсолютную дезориентацию (этих слов ни я, ни Эрни тогда еще не знали, но они лучшим способом описывают пережитое в том моменте). Я не сопротивлялся, только плакал, кричал и молил его остановиться. Мне казалось, прошла целая вечность — у страха свои мерки времени.
Внезапно удары прекратились. Дядя поднял меня с пола, отряхнул футболку и шорты и произнес:
— Так ты девчонка! А я думал ты парень, который избил одного из моих сыновей, и поэтому не поехал со мной в одном лифте.
Мой страх был сильнее меня. Я обмочился и заметил это, только когда бойня прекратилась. Оторвав глаза от лужи на полу я увидел полный подъезд взрослых людей: там были женщины и мужчины. Все они смотрели на меня. И я заплакал от стыда. Мне было стыдно, что я стоял мокрый, грязный и избитый перед ними.
Пробравшись сквозь толпу, я побежал в свой двор, спрятался под развесистым старым дубом и продолжил плакать, стараясь скрыть от прохожих намоченные шорты. Мне было стыдно за то, что я не мог остановить мочеиспускание, и страшно, от того, что меня накажет мама. Она запрещала кататься в лифтах. Не знаю, сколько времени я простоял бы еще там, но меня быстро обнаружили соседи и отвели домой.
Дома я пробрался в комнату и начал быстро переодеваться в надежде, что никто ничего не заметит. Мама заметила. Я снова расплакался. Мне было страшно, что она станет кричать и наказывать меня. Я попытался соврать, что упал. Но когда она сняла с меня футболку, сразу поняла, в чем дело: моя спина была темно-сливового, почти черного цвета.
Потом мы пошли к тому дяде вместе с папой и мамой. Потом с меня снимали побои и был суд. Я был там среди всех этих взрослых людей в костюмах, маленький, напуганный и неуместный.
Добрая тетя в черной одежде обратилась ко мне:
— Как тебя зовут, девочка, мы знаем. А какое у тебя отчество?
Я задумался на минуту, посмотрел на папу, основательно все взвесил и выпалил:
— Игоревич.
Зал рассмеялся.
Потом тетя в черном спросила меня, чего я хочу, — чтобы дядю посадили в тюрьму или отпустили к сыновьям. Дядя встал передо мной на колени и заплакал. Я зарыдал вместе с ним в унисон. Все, чего я хотел — обнять его и поскорее исчезнуть с этого света.
Срок дали условный.
Я не люблю ездить в лифтах и выходить из комнаты.