(Из воспоминаний ветерана войны Василия Петровича Савченко)
“Мы с моим другом Мотренко Иосифом Емельяновичем суматохой воспользовались – и ну оттуда дёру. Я с ним в лагере подружился. Он был с Полтавы, на десять лет меня старше, хороший, добрый.
Мы думали затереться среди гражданских. Да куда нам, таким полосатым? Не промахнёшься. Охранник за нами побежал. А сбоку как раз власовские подводы проезжали. Это меня с Мотренко и спасло. Сначала фашист стрелять не стал, чтобы своих предателей не задеть. А когда автомат на нас навёл, власовец, что в последней телеге ехал, на него свой наставил: не трогай.
Потом посадил нас на подводу, и мы вместе с власовцами в Любек приехали, а он находился в американской оккупационной зоне. Американцы всех власовцев прямо на телегах в лагерь загнали. И нас вместе с ними. Получилось, что из одного плена мы сбежали и прибежали в другой.
Власовцы лошадей стали резать, обед варить. Меня и Мотренко тоже всё время кормили. Тут слух между ними прошёл, что их должны отправить в Данию. Мы с другом всполошились, а нас-то туда зачем? Мы же не власовцы. Эх, была не была. Решились на новый побег.
Подняли ночью проволоку, пролезли и скрылись между частных домиков. Вышли на центральную улицу – там американский патруль. Кричим: «Мы русские!» Отвели нас на какой-то сборный пункт, где нашего полосатого брата было полно. Кормили очень хорошо.
Потом приехал советский офицер, стал агитировать, чтобы на Родину возвращались. Мы же на американской территории были. Американцы нас в вагоны посадили, продуктовые подарки дали, перевезли в советскую оккупационную зону. Там всех по возрасту разделили. Кто старше 30 – того поездом на Родину отправили. А мы опять пешком потопали. Так я всю войну и проходил.
Шли от самого Берлина до белорусского Волновыска. Всё лето шли. Полных три месяца. По 30 километров в день получалось с привалами. Там ёлок наломаем, постелем, отдыхаем. Кухня впереди ехала, еду нам готовила. Ничего. Нормально шли.
Только по домам нас не отпустили, а разбили по группам и на великие стройки страны отправили. Я оказался в Кемерово разнорабочим на шахте. А мой друг – в Иркутской области.
Уже в Кемерово меня в особый отдел вызывали на допрос. Как в плен попал, почему не застрелился? Спрашивали про предателей из пленных, полицаев, которые у немца выслуживались. Я их очень хорошо запомнил. Особенно много среди них украинцев было. Они на вышках стояли с автоматами, чтобы нас охранять. Только люди – везде люди. Мотренко Иосиф Емельянович ведь тоже с Украины был.
22 года мне исполнилось. Работал я на шахте. И опять вагоны разгружал и шпалы укладывал. Пригнали к нам немцев и наших заключённых. Меня для их охраны направили. Даже повысили потом и перебросили в лагерь на Болотной, в Новокузнецке. Только я очень не хотел там работать. Но сколько ни просился – не отпускали.
Зато в 47-м нам, бывшим пленным, разрешили повидать родных. А я ведь своих семь лет не видел – только письмо написал, когда до Белоруссии дошли. Всем желающим тогда бумагу выдали, чтобы семьям могли весточку послать.
Отец на фронте без вести пропал. А от меня и духа не было. Ни похоронки, ничего. Мать все слёзы выплакала. Станица во время войны под немцем была, но сестрёнки и мама живые остались. А когда я приехал, две сестры уже замуж вышли, а младшая школу заканчивала.
Документы никому не давали, а без них из колхоза не уедешь. Я пошёл – выхлопотал сестрёнке паспорт, и она в Днепропетровск к родне уехала, семья там у неё появилась, дети.
В колхозе разорено всё было, голодно очень. Вот мама мне и говорит, чтобы я назад возвращался, если там лучше. Так я окончательно стал сибиряком. Потом ей написал, чтобы она у председателя бумагу выпросила, что она одинокая и больная. Только с этой бумагой и смог уйти из лагеря. Выучился на слесаря. Работал. Рационализатором был. Меня уважали, премировали всегда, награждали”.