Когда Маро выдавали замуж на дворе стоял декабрь. Ее свадебное платье до того затвердело от сырости в комнате, что когда его сняли с вешалки, оно хрустело, кряхтя, словно баба с клюкой, и читало всю ночь назидания. - Маро, ай Маро, ты хорошо подумала? - Не знаю. - А кто знает? - Ветер. - Бедная, бедная Маро... У нее лицо длинное, пудрой белой испачканное, пуганое. Бледная Маро. Совсем голая стоит она у зеркала и рассматривает себя в пол-оборота. Замерла и вдруг осела на пружинистую кровать. Зимнее утро стелется маревом под ноги Маро и обдает ступни холодом горных ущелий. Маро молода. Ее груди налиты напитком южных нектаров. Бедра – белым виноградным соком. Губы – вишней. Маро еле дышит, потеет с самого вечера и стыдится своей наготы будто ей еще никто не говорил о блеске ее коньячных глаз, подведенных охрой радужки, о цвете ее перламутровых рук, об изгибах медных, о запястьях серебряных, о ключицах, длинными абрикосовыми косточками обрамленных вдоль шеи. Маро молчит и уставившись в