Булыжная мостовая лоснилась от осеннего тумана. Хлеб привезли в тачке. Верхушки черных тяжелы буханок лоснились как булыжники мостовой. Возле небольшой дощатой лавчонки, когда-то выкрашенной в голубое, выстроилась очередь. От окошка будочки вышла моя бабушка с отрезанным ломтем черного хлеба. На хлеб капали ее слезы.
Потом помнится как бабушка пыталась отдать меня в детдом. Ей отказали. По той причине, что детдом переполнен, а у меня есть она.
В детдом я все-таки попал. То ли умерла бабушка. То ли попала под бомбежку.
Но помню, как меня крохотного поставили на стул или стол и окружили люди в белых халатах.
"Ты чей?"
Я ответил: "Бабусин". Они засмеялись.
Сколько мне было тогда? Около трех? Три с половиной? Не больше. Потому что в четыре года, в 1945 году меня усыновили приемные родители.
Чем я болел? Как попал в больницу? Не помню. Помню только палату. Много раненых солдат. Около восьми человек. И мы, четыре малыша, уместившиеся на одной койке. Мы лепим из черного хлебного мякиша лошадок, кошек, собачек. А потом съедаем. Эти трое, видимо, постарше меня или побойчее и постоянно меня шпыняют.
Мужчина, в койке напротив, не выдерживает. Встает, опираясь на костыль подходит к нам: «Так вот, кто еще хоть раз обидит его, костыля получит. Всем ясно?». Обидчики поприутихли….
Утром в палату вошел врач, совершающий обход. Подошел к моему заступнику, который спал, накрывшись одеялом с головой.
«Просыпайся, старина.»
Ответа не последовало.
«Просыпайся же, я говорю.»
Он сбросил одеяло с лица. Мужчина был мертв….
Как я плакал тогда.
И сейчас, когда пишу это, горестный ком стоит в горле. А к глазам подступают слезы.
И кажется мне, думается, верится, что был это мой отец. И потерял я его накануне Победы.