Герта любила Кристофа, а он мечтал стать невидимым.
Она вставала каждое утро с зарей, варила кофе и пила его, пока Кристоф еще спал. Потом шла в ванную и подолгу разглядывала свое отражение. Постепенно оно как будто исчезало, а затем, как только слышался скрип кровати, снова появлялось, точно испугавшись, что заметят его отсутствие. Отражение Герты было аккуратным и старалось не попадаться на своих шалостях.
Кровать скрипела от того, что Кристоф поднимал заспанное туловище и спускал ноги на пол. Затем вставал и брел к ванной, потирая свои огромные ресницы. Он знал, что застанет Герту трогающей свой нос с горбинкой, длинные каштановые волосы, алебастровый живот и щеки, бледные от недосыпа. Он тихо обнимал ее сзади и шептал: «Сегодня я найду его».
Эти слова ранили Герту, но она продолжала любить Кристофа и поэтому отвечала: «Я знаю, родной, у тебя получится».
На самом деле она думала, что он скорее сойдет с ума или сбежит от нее. От нее, которая, казалось ему, знает секрет. Знает и не рассказывает, как стать невидимым.
После ванной они перемещались в кухню, где на столе уже стояла немытая чашка Герты и пепельница, за ночь наполнявшаяся окурками. Кристоф курил, но Герта любила и это. И его привычку – сидеть, свесив ноги из окна. Она боялась за него: или он упадет раньше, чем найдет вожделенную невидимость.
Почему невидимость – Герта не знала. Как и не знала того, где он прогуливается вечерами. Знала только, что бродит он в одиночестве.
Они, тощие, почти ничего не ели, а потому не умели готовить. Так что Герта в часы ожидания даже не могла занять себя у плиты. И, в конце концов, не знала толком, как обратить на себя внимание. Не знала, как сказать, что любит его, и что любовь – важнее всего на свете.
Когда Кристоф приходил домой, он, будто не успев попрощаться с молочными фонарями и Небом, раздвигал тяжелые портьеры и замирал, глядя в окно. Теперь наставала очередь Герты сзади обнимать Кристофа и шептать. Она спрашивала его: «Ну как, родной?» А он, растерянный, отвечал: «Там еще дедушка стоит. Да, дедуля в шляпе и с чумаданом».
Этот «чумадан» Герта тоже любила. Любила «шишки» с глубокой раскатистой «ш», «пыряники» и «кулькулятор». Любила, потому что когда Кристоф произносил эти слова, он говорил с Гертой. А она ждала его словечек с прогулки, представляла, что он скажет в следующий раз, смеялась. Она отчаянно смеялась.
Герта почти не выходила из дому. Она только и делала, что ждала. Ждала и читала. И молчала дни напролет.
И однажды не дождалась.
Герта и Кристоф жили в двухэтажном доме. Второй этаж был завален по углам какими-то кристофскими вещами-попытками. В центре стоял стол. Кристофу он очень нравился: когда начиналась работа, стол моментально оказывался завален от края до края бумажками и множеством непонятных вещичек. Кристоф красивыми длинными пальцами перебирал их, пытаясь организовать свой космос.
Весь второй этаж был одной большой комнатой. А окна выходили на одну сторону и росли от пола до потолка. Из-за этих окон комната становилась симметричной: длинный прямоугольник, короткие стороны которого – глухие стены, а длинные – проходные. Казалось, что комната создана для того, чтобы проходить ее насквозь. Когда Кристоф входил – видел перед собой окно. Огромное. Углы прятались от взгляда, потому что стекло протягивалось только на две трети стены в центре. Наверное, поэтому Кристоф так любил свой стол: он преграждал путь к окну.
Именно в этом окне Герта заставала сидящим Кристофа. Именно в это окно ее родной смотрел после прогулок. И именно оттуда, из этого окна, Герта начала свое бегство.
В то утро она проснулась раньше солнца и стащила у Кристофа сигареты. Она делала то же, что и обычно. Только с сигаретой. Так она почему-то чувствовала себя свободнее.
И в тот день она пошла не в ванную после кофе. Тогда она нашла другое зеркало, то, что жило напротив двери второго этажа. Долго смотреть в него не было смысла, так что Герта открыла створки и перепрыгнула на дерево. Потом на чужую крышу. Босиком. Она не знала, когда ей возвращаться, и стоит ли. На второй крыше она оглянулась: в открытое окошко выглядывали шторы, а на столе сидел Кристоф и печально смотрел на Герту. Смотрел на то, как она внимательно вглядывалась в него. Потом она отвернулась, бросилась в сторону с края и приземлилась на соседнюю крышу. Больше она не останавливалась. Герта, в своей тощей майке и мальчишеских шортиках.
Должно было пройти много лет, чтобы Герта поняла: стоит вернуться. Она не могла по-другому, хотя догадывалась, что ей не принесет счастья возвращение домой. Иногда во время своего бегства она незаметно приходила в дом и варила себе кофе. Герта видела, что вещи постоянно уходят из дома. Она заходила в спальню, в ванную, наконец, добравшись до второго этажа, замечала, что меняется действительно все вокруг.
Однажды, выйдя из дому, Герта привычно заперла дверь и частыми шагами затопала по асфальту. Ее теперешние каблучки, аккуратные перчатки, бусы и сережки, строгая прическа и блузка, застегнутая на алебастровой коже – все это словно звенело. До того Герта стала строга к себе и к миру, что казалось, только тронешь пальцем плечико этой дамы, оно тоненьким голоском загудит, как краешек мокрого стакана. Казалось, что сжатые губы даже от взгляда способны зазвучать сопрано.
Едва Герта отошла на полквартала, услышала, как привычно стукнула дверь: Кристоф вернулся. Внезапно ее строгость развалилась: она вспомнила, что оставила чашку. Грязную чашку с недопитым кофе на столе.
Мгновенно звон утих, а выточенные линии силуэта строгой дамы превратились в линии Герты, которая любила Кристофа.
Так она решила вернуться. Но ее ошибкой было поведать об этом. Герта всю жизнь вела дневник. И именно ему она рассказала о своих намерениях. Когда она решилась бежать, никто не узнал об этой затее. Сейчас она написала вот что: «Я была дома. Так странно. Стол пропал. На его месте стоит одинокий стул. К чему на нем сидеть? Углы как-то опустели. Теперь там стоят тумбочки. Когда в углах громоздились кучи кристофского хлама, эта комната казалась роднее.
Я хочу вернуться! Хочу, хочу, хочу! Безумно, страстно! Моя душа уже там. Даже нет – все еще там. Хочу вернуться по-настоящему. Не забежать втихаря, а войти. Вернуться честно, открыто. И я сделаю это».
Почему Герта все-таки написала? Она снова не понимала. Она часто знала, но не понимала. Но сейчас – даже не задумалась. Герта в этот раз не сумела пронести через сон свою бурю, а потому на следующей неделе она была уже за границей. По возвращении ушла в творчество и с силами никак не собиралась. Бурю, которая и была ее силой, стоило бы ей направить на осуществление плана, а она – отдала ее дневнику.
Минуло еще много лет, и, проходя мимо дома, в длинной клетчатой юбке и в рубашке под горло, прикрытой темной жилеткой, Герта остановилась, не ставя чемодан на землю, отдышалась и повернула на тропинку. Да, она уверенно шла туда.
Скрипнула дверь. Герта сначала огляделась. Только потом поставила чемодан у стены, заперла дом и затянулась дымом. Что-то смущало Герту. Что-то было не так. Повсюду разлегся толстый слой пыли. Толстенные комья грязно валялись на полу, катались под ногами. Герта шла вперед, оставляя следы и уже не убирая сигарету ото рта. Она заглянула в кухню, затем в ванную, затем в спальню. Дверь на второй этаж открылась с трудом, будто присохла к косяку. На Герту посыпались солнечные лучи из окна.
Портьеры стали заметно тяжелее, а стола так и не было.
Посредине комнаты стоял стул. Стул был чистым.