Краткое описание:
В этой части книги описывается уличные бои в городе Клейпеда. В этом сражении мой прадед получил свою единственную боевую награду. Медаль "За отвагу!". Показываю, как выглядит этот город сейчас:
Иной раз можно услышать, что награду в войну давали буквально ни за что. Валились дождем - успевай подставлять пилотку. Не верьте. Прохвост лжет на живых, оскорбляет мертвых. Заслужить ее тяжело. Помимо факта проявления личного геройства, нужно счастливое стечение целого ряда других факторов.
Надо, чтобы твой поступок видели не просто товарищи , а люди, имеющие право оценивать, выносить решение и представлять к награде (командир). Надо, чтобы видевший все командир не погиб в бою, под валом последующих геройств и событий не забыл, до конца помнил о тебе; Чтобы после боя у него нашлось время и желание, сложились условия составлять наградные листы.
Наконец, надо, чтобы он более или менее хорошо излагал свои мысли на бумаге, ибо любое геройство потускнеет, если в словаре 2 десятка слов. Дальше судьба награды будет зависеть от высокого начальства и штабников.
Если посыльный донесет целые бумаги от передовой до штаба и его не разорвет взрывом, не убьет среди лужи. Если штабной писарь во время сортировки ваш листок не потеряет, то он попадет к штабному офицеру. Служба которого, значит и война: состоит в читке чужих наградных их предварительной оценке. А его удивить очень трудно. Он за войну такого начитался, что ого-го! Как всякому, сидящему в штабе за 20-30 км от фронта офицеру, казалось воевать не трудно, а если бы он там был, то показал бы, какие должны быть подвиги, - храброму это недолго. Ну а в своей храбрости сомнений нет. ведь он специально проверял себя: как то безоружный подошел к немцу и ничего!Он без содрогания смотрит на убитых, в то время как боец из роты связи бледнеет до синевы. Нет,он бы показал! А тут бесстыдные нахалы за пустяк требуют орден. За что? Нет не пройдет - это не подвиг и ложиться лист в папку с надписью "отказать". Только когда наградной скроется в папке с надписью "На утверждение", а у командующего нет изжоги и на фронте дела хорошо - можете крутить в гимнастерке дырку.
Часть, в которой я служил в качестве радиста, подходила к городу Клайпеда )немцы его называли Мемень). Порт и громадный город горел, размахнувшись на пол неба тревожным заревом , на снежной равнине гремел гул взрывов, мешались космы дыма. С моря дул холодный, влажный декабрьский ветер, без труда продувая одежду. Солдат бил озноб, вызванный пронзительным низовым ветром и нервная дрожь ожидания трудного боя. Может, единственный из всех идущих я знал, что за дорога впереди, т.к. шел по ней второй раз. Сейчас поднимемся на видневшуюся впереди невысокую гряду, усланную поваленными снарядами сосенками, далее откроется город. Два месяца назад, на этой гриве стоял нетронутый войной бор, а мы подходили с востока редкой изломанной цепью. Позади трехсуточная гонка за отступающим противником. Сбитый с позиции, он так быстро убегал, что идя почти без привалов по 18-19 часов догнать все же не могли. Третьи сутки шаг за шагом под дождем, по размокшей земле, на одних сухарях и плескавшейся под ногами воде. Ботинки раскисли и залиты жидкой грязью, а к озябшему телу противно липнет пропитанная водой одежда; тяжелая мокрая шинель до крови натерла шею; автомат "сибой", двенадцати килограммовая радиостанция гнет к земле; диски и гранаты сбились на ремне вперед и без пощады бьют по ляхам; саперная лопатка, оказавшись сзади, колотит по ногам и нет сил их поправить; ноги от сырости распухли и избиты, в икрах судороги, в пояснице от постоянного усилия держать шею прямо жжет огнем; в голове сплошная каша без мыслей... И над всем одно желание - упасть в грязь или воду, все равно куда, но только немедленно упасть и больше не двигаться.
Впереди, невидимая за мокрой пеленой и темными сумерками, шла разведка. Мы же нестройными группами или в одиночку брели по дороге, иногда расползаясь цепью, чтобы потом опять собраться вместе. В холодной дали проступила лесистая гряда. Откуда-то раздалась команда рассыпаться цепью влево от дороги, - потащили измученное тело. Кто-то сипло закричал: "Осторожней, братва!если там немец,то нам труба!"
В самом деле, будь на гряде пару пулеметов, так бы и сгнили мы в безымянной лощине, - сбить врага не хватило бы физических сил. Убежать тоже. На счастье, никого не было. Из последних возможностей солдаты забрались на гребень. Глазам представилась без единого огонька черневшая молчавшая громада города. Кто говорит, что видели Клайпеду, кто возражает. Солдаты стоят. Никому не охота, вернее, нет сил брести по болоту оставшиеся до города 1.5-2 километра. Никто не знает, что делать. Команд никаких. командиров не видать, рации молчат. Оказавшись на сравнительно сухой земле в относительном затишье леса, многие попадали и уснули - движение вперед заглохло само собой. Так и замерла на холодной и мокрой земле солдатская цепь в тяжелом, похожем на шифозный, сне без дозоров и охраны. Ночью меня толкали, даже как будто волочили за ноги. Проснулся от голода. Что дальше делать?Команд по-прежнему нет,а сидеть-замерзнем. В предрассветной мгле двинулись на город. Справа и слева молчат группы солдат - пошла советская пехота в наступление; шагают деревянными ногами по воде. Спотыкающиеся о кочки серые шинели в замызганной и изодранной одежде, лицами заросшие грязной щетиной. Чем ближе первые дома города, тем быстрее шагаем - гонит желание попасть под крышу. Вырвать хотя бы 5 минут тепла и пол кружки кипятка, чтобы обжигал глотку, затем покатился в сухие кишки. Торопимся, отбросив в сторону элементарную осторожность. Уже первые дома рядом: "ни царица полей,дошли!" Но... Чтобы дойти; понадобилось два месяца - ударили тихие дома пулеметами, заныли мины, грохнули снаряды, обдавая горячим визгом, поднимая дыбом землю. Я до этого шел, не совсем думая о войне, желание тепла вытесняло все мысли, как вдруг, в полной тишине увидел, как у впереди идущего клочьями разлетелась телогрейка по пояснице, и он, подняв ногу, в падении крутнулся на другой, затем тишину прорезал нечеловеческой силы вой. Этот крик как кипятком ошпарил, а в тот же миг в уши ворвался свист пуль, грохот первых взрывов. Как я оказался на земле - сказать затрудняюсь, но испугаться не успел, так как ясно видел, как извиваясь ужом, братва отползала назад между кочек. Мозг воспринимал крики и команды :"Отходи и окапывайся!"
А где окапываться? Везде вода. Только назад . Так и добрались назад к своей гривке - месте ночевки. Там и окопались, оттуда смотрели, как добивают немцы раненных. Шевельнется рука - прострочит пулемет - и тихо, потом короткая очередь, предсмертный крик, - опять тихо.
Если бы прошлым вечером мы не были чересчур измучены и не остались на гривке, а дошли бы до пригорода, то вполне возможно, последующие события сложились бы иначе, поскольку город охраняли только малочисленные патрули. Может, не было бы штурмов и атак, не зашевелилась бы земля перед Клайпедой Иванами и Николаями в серых шинелях пехоты, в черных бушлатах моряков... Наша остановка дала возможность врагу за ночь укрепить окраины. Посадить в них части СС, ожидавших эвакуации. Конечно, я сужу по одной части, даже роте, только, судя по всему, та же картина была во всех частях идущих к Клайпеде. Последующие дни, вернее ночи, ушли на "совершенствование обороны". Целыми ночами мы копали траншеи, землянки. В земле Прибалтики сплошь встречаются булыжники. Копать в густой осенний темноте землю, нашпигованную камнями малой саперной лопаткой, - сплошное мучение. Зато днем сплошное безделье; за брусвер смотрят одни наблюдатели, внутри траншеи каждый по своему коротает бесконечный день - кто лениво копошиться в грязи, пытаясь отвести воду со дна; кто безучастно сидит на корточках по щиколотку в жиже, привалившись с осклизлой стенке дремлет, или же через силу "беседует"; самые предприимчивые спят в персональных "лисьих норах", а по-солдатски "в могилах". На любой вновь создаваемой обороне прежде всего изготавливают траншеи, а чтобы не спать на грязном дне траншеи - солдат самостоятельно в стенке окопа роет горизонтальную нору, конец ее расширяет - и готово: это и есть"Лисья нора". Лежать в ней гораздо суше и теплее, чем снаружи. Хотя существовало неудобство, трубующее немалой отваги от обитателя "могилы"-коль разорвется близко снаряд , свод обвалиться, а нора полностью оправдывает свое название. Поэтому, заслышав взрывы, солдат или пробкой вылетает, или переворачивается в своем логове на живот. В могиле вообще положено спать на животе, чтобы в случаи обвала земля не забила горло и нос. Значит, есть надежда спиной раздвинуть насыпь, не успев задохнуться.
Днем тихо. Из-за дальности окопов автоматный огонь немцы не ведут, а к артиллерийскому все настолько привыкли, что почти не замечали. Один день наплывал на другой, сменялись каторжные ночи. В одну из ночей подошло пополнение и "совершенствование обороны" сменили атаки, но о них как-нибудь в другой раз т.к. не за них я получил медаль. Это предистория. Тут же для меня все кончилось довольно быстро. После нескольких бесплодных атак, а может штурмов идти в атаку стало некому. Меня отозвали в свою часть. Я пошел в тыловое тепло и уют, оставив на страшном поле уцелевших ребят. Ничего хорошего для себя от них не ждал.
И вот сейчас подхожу к гряде, вторично прикомандированный к части, носящей название «отдельный штурмовой полк». Полк - любимец армии. Он специализируется на уличных, поэтому пока войска не встречают городов, полк во вторых эшелонах, но стоит упереться в крупный населенный пункт, как полевые войска раздвигаются, а сквозь их боевые порядки проходит штурмовой полк, начиная работу на тесных улицах, в темных коридорах, в запечатанных комнатах или холодных сырых подвалах. Грудью с грудью, один на один. Солдаты, что называется, "кровь с молоком" - здоровые крепкие ребята 20-30 лет. Может быть, они не успели научиться пахать, слесарить, писать стихи. Но воевать умели очень хорошо. Обученный ближнему бою такой "проффесор" мог многое: не раздумывая кинется на вооруженного фрица с одной лопатой или финкой, а при нужде и голыми руками; без приспособления поднимется по гладкой стене; войдет в закрытую дверь с затаившемся внутри немцем. В тылу полк делился на роты и взводы, в бою только на штурмовые группы. Как правило, это отделение (10-12 чел) в главе с сержантом - командиром. Группа шла по маршруту через дома, каналы, где-то по крышам, где сквозь стены, по подвалам, - шла, круша вокруг себя все, пока оставался хотя бы один живой. Иногда группы соединяли, иногда разводили - бой есть бой, тут бывает всякое.
Поднятая по тревоге морозной ночью, шла к городу в полковой колонне моя штурмовая рота. Шло 120 ядреных парней, со всеми командирами и двумя приданными радистами. Добротно одетые, на совесть вооруженные. Перевалили знакомую гривку, изрытую землянками и лабиринтом заваленных снегом траншей, спустились в предгородскую низину, которую я в первый раз не смог преодолеть ни с хода, ни тщательно подготовившись. Жуткой она была. Самое страшное начиналось под снегом, но и того что видно хватило, чтобы стриженные волосы шевельнулись под каской, а в строю стало тихо, как в похоронной процессии - ни шуток,ни смеха.
Рота шла по дороге , т.е по дороге, но если до гривы была укатанная обозниками широкая колея, то в низине худосочная дорожка петляла не по земле, а по старым и свежим трупам наших солдат. Все 1.5-2 км в ширину, а сколько в длину, то я и не знаю. Чем ближе дома, тем больше. Кто под снегом . Кто вмерзшим в грязь, кто поверх сугробов, слегка запорошенный поземкой. По всей низине из-под снега лохмотья одежды мотаются на ветру, выглядывает то колено, то бок. У недалекого маленького кустика боком лежит заледенелая каска, прикрывая клочки волос на белом белом черепе с касочным ремнем под подбородком; плечо мертвеца торчит под снегом углом, сквозь рвань защитной телогрейки видна кость ключицы с трепыхвашемся лоскутами тельняшки. Ноги скользят на гладких полудугах ребер, но вниз стараешься не глядеть, иначе можешь увидеть, как сквозь снег в твое лицо пустыми глазницами щуриться бывший товарищ, нехорошо улыбаясь отпавшей челюстью, вроде так и хочет пригласить к себе...
Полк остановили в пригороде. За несколько кварталов трещал выстрелами и взрывами бой - там рушилось и горело, тянулись по развалинам раненые. Здесь тихо и тепло от сгоревших и горящих домов, снег от огня растаял, под ногами грязь, а в воздухе пыль и гарь. После команды "Разойтись" я со своим напарником раздобыл дверь, мы на ней пристроились к огню. После долгого марша на " Сифонистом" ветерке у огонька посидеть очень приятно, не беда, что в трех шагах в том же пожарище обгорает мертвый немец, а стоит ветру немного изменить направление - как в нос нестерпимо шибает горелым мясом и тряпкой. Не беда, после той низины на убитых немцев смотрят с удовольствием. Говорить неохота, шевелиться тоже. Так бы и сидел на дверной створке, бесконечно впитывая жар углей. Люди устало сидели, хотя народ был молодой, старался прятать, щеголяя безразличием, все же напряженную обстановку заметно. Каждому тяжело, каждый переживает по-своему . Стоит немного расслабиться, отключившись от внешних раздражителей, "Уйти в себя", как наливается свинцом тревого. Трудно сидеть и ждать, еще труднее идти туда, где гремит. Тяжело оставаться спокойным, если понимаешь, что дошел до черты, за которой чаще умирают, чем выживают... Как не проси, что ни делай - все напрасно, придется шагнуть за черту, в тот ад, а там - "Что бог даст". Повезет - так выживешь или легко умрешь, не повезет - будешь доживать калекой. В 19 лет об этом думать противно и страшно. Рад не думать, да не дает отвлечься близкий гул. Стоящие перед глазами мертвецы низины, новоиспеченные калеки. Вот мимо проносят одного с белым шаром вместо головы, капает и тянется красная дорожка. Он молчит, а следом "Крикун" исходит то ли стоном, то ли плачем с носилками. Выставляется обрубок ноги, замотанный бинтом прямо по ватным штанам. Вид полуживых людей, пожалуй действует еще более угнитающе,чем вид мертвых. Так не только для меня. Для убитых и раненых все ясно - кому-то причиталось судьбой получить сполна. Теперь они твердо знают, что неизвестность кончилась.
Для нас все только начинается, никто не скажет, каким ты будешь через час, через день. Очень хотелось плакать и тряслись колени. В конце концов, я, наверное, разнюнился бы, но помешал командир роты, собравший командиров групп. Между тем солдаты отошли в сторону ,без команды начали раздеваться. Шинель, шапку, рукавицы скидывали на снег в общую кучу. Оставляли каску, фуфайки под ремнем. За пазуху засовывали диски, в карманы гранаты со вставленными взрывателями. Финки за голень. Незаметно даже у самых "Битых" посерели лица, вздрагивают пальцы. Закурили. Затем построились и пошли к черте, за которую шагать страшно; неудержимо тянет скорей перешагнуть.
Разрушенные артиллерией небольшие дома, предместья быстро уступали каменными громадами. Рота втягивалась в ущелье, улицы все плотнее окутываясь дымом и пылью. Сзади шагал ее штаб: ротный, сержант, два связных, два радиста. Слух в хаосе звуков начал различать свист пуль, какие-то крики. Совсем рядом разрывы. Еще немного - и мы в зоне арт огня: впереди в стену горевшего дома врезался снаряд, ухнул внутри, улицу засыпало кирпичом. Дальше еще хуже; снаряды чаще, сильнее визгают отскакивающие от стен пули, больше падает кирпичей. Глаза дерет от кирпичной пыли, выедает дымом. Рота незаметно для меня исчезла, только мы шестеро стоим, прижившись к стене. Здесь же спасаются от обстрела санитары с носилками. Оба кипят, сидя на корточках. Шинель с носилок сползла ,обнажив голое тело раненого по груди и животу, перепоясанного грязными бинтами в ржавых пятнах. Тело вымазано кровью. Вместо глаз одни белки, черное лицо неудобно запрокинуто. Пальба вокруг, не видно ни своих, ни немцев, кто где не разберешь, а сержант стреляет куда-то вверх. Потом бежали по грудам кирпича, лазали по развалинам. Наконец, протиснулись в дыру и оказались в комнате. Старший лейтенант, поглядев в окно, приказал передать "третьим"просьбу обработать артиллерией средину квартала за сквером, далее, прихватив сержанта с солдатом, прыгнул в окно. Радистом у третьего сидел наш однополчанин Федька Курганский. Передали показания ,под конец связи Федька спрашивает :" Как дышите,Орлы? Ничегоооо, Соколик! Дышим еле-еле зато дрожим во всю". "Тогда порядок - занимаемся одним делом." Рацию сворачивать не стали. Пристроили с автоматами к окну. Пока занимался своим делом, о страхах забыли, теперь опять пополз по спине холодный пот. Ни я, ни Васька(мой напарник) никогда в уличных боях не бывали. Мы привыкли справа и слева видеть своих, впереди немца. Там мы понимали, что к чему, а тут своих не видно: какие-то фигуры мелькают в развалинах, известка и кирпичная пыль сделала всех одинаково грязными, распознать сквозь дым форму бесполезно; слева орут по-немецки, справа матюкаются по-русски; основная стрельба как будто впереди. Вдруг сзади заработал немецкий пулемет, а из подвала твоего дома лупит "шмайзер"; Кто-то протопал по коридору, может и немец. Трудно определить чей верх, а от непонимания происходящего еще страшнее. В голове гвоздем засела мысль, что всех наших выбило, кругом фрицы, только мы трое чудом еще не найдены. Рано или поздно сюда загрянет и тогда... У меня два диска с парой гранат - боезапаса на 10 минут боя, потом полезут черные мундиры в окна, появиться в двери грязная рожа, потом, торжествующе заржав, шмальнет из автомата. Не нужное воображение подробно рисует картину расстрела, как потом хоронят нас. В окно не смотрю, глядим на дверной проем. Жду немца. Снаружи видимо стало тише. Оставшийся с нами солдат перестал стрелять, откинулся от бойницы и посмотрев сказал: -Чего, ребята,сомлели? Не бойтесь, наша взяла. Слышите, палят далеко.
Совершенно спокойно вытягивает из кармана аллюминевый портсигар, неспеша шуршит бумажкой. При взгляде на домашнюю неторопливость солдата, из ушей как будто вылилась вода: слышу также грохот, но теперь ясно различаю звуки русских автоматов на квартал впереди."Немцы-то драпают ,а трусливая скотина собралась умирать" - корю себя.Страх схлынул, на душе так легко, что упав на спину, от радости захохотал.
-А где же наши? - спрашивает Васька. -Как где! Все впереди, тут одни недобитки остались. Вы не обращайте внимания, они сейчас сами убегут. Ну если увидите - стреляйте, только в своего не попадите. А лучше закурите. Сейчас наверное старшой придет.
Без страха появился вкус махорки, захотелось есть. Больше так по-глупому не боялся, оттого мелькающие фигуры приобрели различия. Криков не стеснялся. Видимо, привык. Только к стрельбе за спиной долго не привыкал, хотя в городских боях это явление вещь заурядная. В давно взятом квартале настолько тихо, что стали сносить раненных .Вдруг крик "Братцы!Сюда! Немцы раненых режут!"
Немцев не захватили.Внутри все не просто убиты, а садисткой выдумкой заколоты кинжалами прямо на носилках. Застрелены в упор, а двое лежащие в коридоре умервщлены ударами кованных сапог по ранам, на искаженные мукой лицах нельзя смотреть. В середине большой комнаты, особенно плотно заставленной ранеными, лежал капитан, проткнутый обломками ручки от носилок, а прислонившись к стене полусидела примерно 20-ти летняя медсестра с изрезанными ножом ладонями, прошитая очередью не просто, а строго по центру тела от головы до низа.
Но все это было потом, а пока мы и закурить не успели, как в дверях появился сержант:" Пошли ,ребята к старшему"
Дальнейшее помнится плохо. Бесконечные перебежки. Комнаты сменялись подвалами, подвалы чердаками. К середине ночи война немного успокоилась, дав возможность часа два "покемарить" в разбитом доме. Дневная усталость кирпичи сделала мягкими. Вокруг по-прежнему горело, вспыхивала стрельба, рвались гранаты, за ближним забором сиплым шопотом командовали "Форверст" - казалось, в городе тихо, в нашем доме особенно. Мысль об опасности затушевана усталостью. Глаза слипались.
Задолго до рассвета все закрутилось с новой силой. Тут и выпал мне не такой уж и редкий на фронте случай заглянуть в глаза своей смерти.
В черно-красном свете пожара ротный увидел дом с башенкой и прельстившись ею, как удобным пунктом наблюдения, крикнул: "Давай в неё!" Сержанта и солдата уже не было. Как ранило первого, я не видел, солдата искалечило же глыбой, отлетевшей от рухнувший стены, мимо которой пробегали. Грохнуло. Рвануло воздухом. Глаза забило пылью. Лейтенант побежал вперед по упавшей стене, а меня ухватил второй солдат, прокричав: "Пошли Петьке поможем!" потянул обратно. Задрали ему гимнастерку, а под ней сплошной кровоподтек и переломаны ребра, поскольку грудь под рукой прогибается. Из облака пыли послышался призывной свист. -Эй вы! - кричит лейтенант -Тут Петьку ранило! Перевязать надо бы! -Некогда возиться мать вашу так! Бросьте его,сзади подберут! Ко мне!
Не считая очереди в спину, до дома с башней добрались без приключений. Осторожно обошли нижние этажи, поднялись наверх - никого нет. Нет так нет. Некого и остерегаться. Я закинул автомат за спину, станцию передвинул на живот и пошел дальше, поддерживая рацию снизу руками, поскольку пряжка подвесного ремня уже давно растерла мне шею. Продолжали бродить, разыскивая вход в башню, пока не увидели две ступеньки и дверь над ними.
"Командира сюда,тут вход!" - крикнул идущий сзади Васька. Я между тем подошел к ступенькам. Передо мной с треском распахнулась дверь - с автоматом на изготовку в проеме стоял немецкий солдат. Я крупно видел блестевшие глаза и круглое отверстие в стволе. Все! Конец! Дальнейшее заняло секунды: немец поторопился: излишне сильно толкнув дверь, створка, отскочив от стены стала закрываться, в этот момент, когда глаза сузились, а палец дергнул крючок, дверь ударила по стволу: в лицо брызнуло ярчайшее пламя. Мимо головы свистнула обжигающая струя пуль. Автоматный ствол по инерции двигался в бок, а дверь начала распахиваться. Тут с другой стороны взвизгнула очередь Васькиного ППШ. Немец рухнул головой вперед, ударив каской колено. Незадачливый солдат от перепуга никак не реагирующий на происходящее.
Василий, перешагнув через убитого, вошел в дверь, я последовал за ним, все также держа радиостанцию перед собою. Только поставив ее на пол башни пришел в себя: ходуном заходили колени, лязгали зубы. Когда сейчас привидится во сне кошмар фронтовой жизни - как бы не мучился, не просыпаюсь. Будят только глаза. Не играет роли цвет и форма, иногда их вижу одни, иногда с лицом, а часто вообще нету, просто знаю, что они на меня смотрят. Неизменно накатывался ужас. А ведь тогда я не испугался. Не успел.
Днем убило последнего солдата. Немного спустя, Вася, спасаясь от осколков, неловко упал и разбил рацию. "Старшой" отправил нас к штурмовикам, сказав на прощание: -Нахрена вы мне нужны без рации. Дуйте вдоль этой улицы до наших. Найдете там сержанта, чего почти всех угробило, воюйте на здоровье.
Мы "подули", сильно опасаясь попасть к немцу, однако, блогосоклонная судьба помогла наткнуться на солдата. Он бодро полз на боку по битым кирпичам, волоча замотанную бинтами ногу, стараясь меньше тревожить забинтованную чурку левой руки, вытянутую вдоль туловища и привязанную обмотками к ремню. Мы показали дорогу к перевязочной, он к нужному дому. Доползли. За низкой кирпичной сидят два солдата, смотрят вперед. Подобрались к ним. - Сейчас наши будут фрицев выбивать из этого дома, - показал на многоэтажный дом напротив рыжеватый солдат.
- Все ушли туда, сержант тоже. Вы оставайтесь пока здесь. Рассредоточтесь вдоль стенки, выпускайте немчуру из дома. И в дом никого.
Мотаясь с командиром роты по сторонам глазеть было некогда, теперь появилась возможность спокойно посмотреть, как воюют штурмовики. В доме спокойно - из разбитых окон негусто стреляют в нашу сторону, слышны команды. Как ни смотри - не видно двигающих к дому штурмовиков, никаких приготовлений не заметно. Я начал подозревать рыжего в шутке. Вдруг внутри дома негромко хлопнуло несколько гранат. Неожиданно из окна выпал автомат, через подоконник перевалился убитый кем-то немец и нехотя свалился наружу, с третьего этажа выпрыгнул черно-мундирный ротенфюрер и переломил о мостовую ноги - одна развернута подметкой к лицу, вторая - в сторону под несгибаемым углом. Он гладит мостовую руками и воет утробным басом на одной ноте. Через минуту на верхнем этаже с треском вылетело стекло, в окно высунулся наш "Иван", привлекая внимание, пустил вверх очередь, сняв каску с потной головы помахал ею. И все! Ни криков "Ура!", ни грохота. От боя впечатление такое, как будто немцы сами перестрелялись. За забором, потягиваясь, встал рыжий. -Все братцы, дому конец. Теперь ищите сержанта. Слышь, конопатый. Добей паразита, чтобы не орал. Я ловил мушкой поясную пряжку ротенфюрера. Раненный в живот долго мучится, помня убитых раненых, я и хотел его мучений, но передумал - не немца пожалел,просто подумал, что он еще сильнее завоет. Повел стволом. Увидел в прорезь дыру и плавно нажал спуск - приклад толкнул плечо, пресекая вой.
Сержанта долго искать не пришлось, его волочили на плащпалатке. -Сержант, мы к тебе направлены. Раненый повернул исцарапанное лицо, расцепил зубы и слабо шевеля искусанными в кровь губами прохрипел: "идите, вам пуль хватит"...