Краткое содержание: В этой части книги мой прадед впервые попадает на фронт прикомандированным радистом в роту, которая на следующий день должна провести разведку боем. Впервые сталкивается с фронтовыми буднями. События происходят в 1943 году. Ему было 18 лет.
Разведка боем - боевой прием, помогающий выявить секреты вражеской обороны, определить ее огненную мощь. Суть разведки в том, что выделенная для этой цели часть ведет наступление на интересующий участок обороны. Служа приманкой и целью, вынуждая противника бить себя из всех видов оружия; тем временем, наблюдатели наносят на карты замеченные огневые точки, батареи, доты и т.д, дабы наступление велось "без дураков"; участникам не говорится об истинной цели операции. Чем упорней движение вперед, тем эффективней разведка, легче наблюдателям, легче всем, кроме мечущихся по открытому полю. Потом часть отводят на пополнение.
Попал я в разведку боем неопытным, впервые увидевшим фронт, по молодости и глупости мало что понял в прошедшем, настолько мало помню, что о самом-то бое и сказать нечего.
В ноябре 1943 года меня одного с легкой рацией направили в роту, занимающую мелкие окопы перед разбитой безымянной деревней калининской области. Я впервые оказался на передовой. Все лезло и играло любопытство: колья заграждения с красной от ржавчины колючкой, местами покрытой корочкой льда, блестевшей, подобно гирлянде, неразличимые траншеи немцев, полузасыпанный убитый, искалеченная пушка... Еще больший интерес вызывали окопники. Против ожидания, тут не кричали патриотических тирад, не махали кулаками, стремясь в наступление. Они большее время молчали, ежась от холода, довольно зло ругались, в разговорах прорывалось режущая слух жалобу на собачью жизнь. Все оказалось не таким, как представлялось. От этого высовываться за брусвер любопытства не уменьшалось - я еще не знал, как просто убивают. Своя жизнь казалась несокрушимой. Широко раскрытые глаза жадно смотрели на что-то делающих , в кого то стреляющих людей - солдат. Шла тихая война без атак, со стрельбой, смолкающей ночью, без арт огня и криков: "За родину,за Сталина".
— Радуйся этому, салага, хватит и тебе на ноздрю крови с блевотиной.
Мне не терпелось. Старший лейтенант, командовавший ротой, встретил зло. Теперь я понимаю, что мой приход подтвердил неизменность решения начальства пустить роту "На распил" в самое ближайшее время. Свою тоскливую злость по этому поводу ротный сорвал на мне, видимо, считая: « не будь радиста - ничего бы и не было». В то время несправедливая неприязнь вызывала растерянность и чувство собственной ненужности. Тем боле утомительное, что после знакомства обо мне забыли, оставив единственную обязанность - каждые 2 часа связываться с полком, но все распоряжения передавались по телефону. На третий день зовут радиста к начальству. Глубокую землянку ротного командира заливала хитрая смесь запахов махры, сырой земли, угара и водки. В наиболее темном и пахнущем углу старший лейтенант угощался водкой из трофейного термоса, распахнув махровую безрукавку, блестя наградами. Больше в землянке никого не было. Он сидел перед полной кружкой, находясь в последней стадии опьянения, когда своих мыслей на половину фразы еще хватает, а понять чужую уже не в состоянии. Я доложил громко и ясно.
-Ты кто?
Доложил вторично.
-А...Садись...Ты кто?
-Так радист же я.
-А... Порядок?..Порядок? На пей.
Пахучая кружка водки плескалась под носом.
-Не могу. Рвет с нее. Не хочу товарищ старший лейтенант.
Презрительно сморщивались, ротный двумя глотками отпил пол кружки.
-Г...но, а не солдат... У тебя порядок?.. Добре. В разведке бо..б..боем бывал, хотя откуда... Мамкина сиська из рта торчит. Завтра парень.. понял.. только ни ни никому. Тихо... Понял? Говорят, хорошо идите, к..крови не жалейте.. плохо пойдете рас...расстреляем перед строем..понял? Вот так.. Хорошо пойдем- немцы убьют, плохо - свои. Кажись, загнала судьбишка в норку. А ты не болтай другим.. о .. один черт, телефонист поди разболтал. Завтра держись за мной.. спины не теряй, как я делай: упал - падай, бегу - беги. Убьют - тогда как хочешь.. как все.. они туда, и ты туда - они сюда, и ты сюда.
Невнятная речь пьяного перемежалась паузами. Повторялась, временами превращалась в малопонятную болтовню. Офицерская голова, с трудом оторвалась от грязной столешницы.
— Ты кто?...
—Радист..
— НУ и иди отсюда.
Я выскочил наружу.
— Эй, парень! Правду чтоль говорят насчет завтрашнего? - кликнул привалившийся к оконной стенке солдат с рыжей бородой.
— Правда.
— Эх.. Ма! Ну коли так, давай поглядим, где завтра смерть принимать будем. Можем кому захоронку выглядим - ямки или бугорок. Ты ушанки то в грязи вываляй, а то немец увидит - почто на тот свет торопиться?
Впереди никаких признаков живого и страшного, смотреть туда тревожно-любопытно. Поле как поле, если бы не натыканные колья немецкого ограждения. Со стороны пулеметного гнезда подошел солдат в новой ярко-зеленой шинели английского сукна.
-Вот так так. Связался черт с младенцем. Что Федул. Губы надул? Выбираешь место, где завтра богу молиться будешь? -Да, уже завтра все поклонимся ему, ты поди тоже. -Я нет, не дождешься. Пойду в рост, чтобы сразу в лоб. Иди. Федулка, рядом - меховушку возьмешь, только с живого гляди не стяни. Из распахнутых отворотов выглядывала похожая на лейтенантскую безрукавка черного цвета. Английская шинель крепко ударила по плечу.
— Ничего! Будет страшно - ложи в штаны. Останешься живой- потом вытрясешь. А убьют - так мертвые без сраму.
В жизни мне не приходилось ни читать, ни слышать, чтобы так просто и буднично говорили о страшных вещах. О фронтовой простоте я заподозрил со стороны рыжего и зеленого "розыгрыш", но побродив по траншее, убедился, что кругом серьезно и деловито готовились к собственной смерти. Видимо, телефонист действительно разболтал, утренняя разведка ни для кого не секрет.
Уму непостижимая озабоченность солдат все сильнее давала на неокрепшую психику, вполне возможно, надломила бы ее в первую же предбоевую ночь, если бы не помогла все так же рыжая борода. - Че, парень, мыкаешься? Садись-ко рядом, поговорим ладком . Смурно на душе-то? Смурно. Я тоже в первую ночь без малого умом тронулся. Привыкнешь. Жизнь наша, парень, что щербета копейка. Оно как в орлянку гонять. Неведомо, когда орел, когда решка. Так краше к худшему приготовиться. Я тебе во что присоветую: командир поди спит. Поди отлей водки, стебанем по кружке, а то не уснем.
С непривычки алкоголь быстро дошел до мозгов, действуя на нервное напряжение как весеннее солнце на снег, тяжелая душевная муть рассосалась в пьяном дыму, стало тепло, весело, потянуло ко сну. Приткнувшись в угол первой попавшейся землянки мы заснули без сновидений. А утром... Утром растолкал телефонист и потащил к командиру. Молодой организм легко переносит последствия попойки, выпитая накануне кружка не чувствовалась, лишь во рту ощущался след ночевавшего там стадо ослов, но стоило на ходу сполоснуть лицо из подвернувшийся лужи и попить - как стало нормально. На этот раз, успевший опохмелиться ротный, легко и быстро растолковал мою задачу "идти за ним и передавать по рации его указания об увиденных точках, не обращая внимание на окружающее, а пока сидеть на связи с батальоном, ожидая приказов сверху". Через некоторое время в землянку ввалился старшина с харчами и бидоном холодной водки. На хилом столе давно громоздилась грязная посуда. Лежит на боку пустой битон, а средства связи молчат, хотя пошло предполагаемое время атаки. Старший лейтенант с тревожным ожиданием поглядывает на связистов, но на мой вопрос "как слышимость" следует уставной ответ и не больше. Расспросить о причинах задержки мешает дисциплина. Видишь, где-то произошла неувязка и пользуясь ею, в траншее набирает силу праздничный гул. С опозданием на час забила наша артиллерия. В землянке засуетились, хватая оружие. От жгучей тревоги забилось сердце.
— Айда. Соколики! - махнул старший лейтенант...
В траншее у зеленых водочных термосов толпились солдаты, торопливо выпивая по последней и закусив рукавами шинели, торопливо расходились по местам. Вороша вражескую оборону, артиллерия работала долго и основательно. Вдруг рация пискнула непонятную команду, далеко сзади замерцали два зеленых огонька сигнальных ракет. Старший лейтенант рывком вымахнул на брусвер.
— Вперед,золотая рота! Пусть Фриц обдри....ся от страха! Вперед! Не отставать!
Мы полезли наверх. Глаза увидели знакомого рыжего "старовера". Как и обещал, шинель он оставил, борода расстилалась по зеленой телогрейке. Широко расставив ноги, он выпрямился, задрав пьяное лицо к небу, поднял сложенные щепотью пальцев на лбу, но тут, выскочивши из-под земли солдат в английской шинели поддал староверу под зад коленом, толкнул вперед, они побежали рядом, что-то крича. Это последнее из ясно видимого. Далее все мое внимание было приковано на командирской спине. На стороне немцев еще вырастали земляные кусты разрывов, а захмелевшая рота, ведомая пьяным командиром, месила грязь далеко в поле. Единственный трезвый, не думая о страхе, вцепившись в размахивающую тонким прутом антенны готовой к работе рации, я изо всех сил догонял постепенно удаляющуюся спину длинноногого командира. Он не слышал звука начавшей бить артиллерии немцев, а только очень удивился недалекому взрыву, потом грохнул второй... и началось трудно передаваемое: Земля била в лицо, слепила яркими вспышками, обдавала воздухом. Сбивала с ног, душился едким запахом взрывчатки - куда ни кинься, везде грохот,пламя. Я падал, вскакивал, не зная где кто, ничего не видя и не понимая, потеряв ориентировку, не ведая, в какой стороне наши, в какой немцы. Куда исчезли бежавшие солдаты? Я вновь падал. Жило устойчивое чувство ужаса от сознания, что меня старательно и серьезно убивают, а я бессилен защититься. Каким-то образом оказался в воронке, где и затих, засунув голову под себя. Где-то шли часы, обмеряя минуты, я находился вне времени в состоянии, когда страшно оставаться на месте, делать же чего-нибудь еще страшнее; лежали в полупараличе, вздрагивая и сильнее ежась от близких взрывов. Из оцепенения вывел другой. Он неожиданно рухнул на меня, когда подкинутый страхом, я метнулся из воронки, ухватил мою ногу и стащил обратно. - Ух, напугал. Я думал, ты мертвый. Куда драпать собрался? Сосед не ожидал ответа, а я не собирался отвечать, потеряв язык от радости - теперь я не один! Он улегся поудобней. - Ну что, до своих пойдем или тут околевать будем? - А разве можно идти? - с трудом я справился с губами. -Можно-то можно, видишь, наши прикрывают, только страшно бежать. Оставаться одному еще страшнее. Солдат вдруг лег на бок.
- Нет, не пройдем. Сейчас видел, как Ваньку Рыкова срезало. Ничего не поделаешь, надо устраиваться тут и ждать темноты.
Стараясь не высовываться, мы повыкидывали из-под боков крупные комья, разгребли под головами, и легли, прижавшись спинами. Наша артиллерия стихла. Раскусив, с какой целью перла вперед оголтелая русская рота, немцы замолкли еще раньше, благоразумно храня свои тайны, лишь пара пулеметов перед фронтом искалеченной роты стерегла рассеянных по воронкам, губя не терпеливых. Видимо, наблюдателям удалось засечь один из них - донесся глухой гул далекой батареи и громкий звук трех разрывов. Пулемет поперхнулся на половине очереди. Накрыли одним залпом. Мы высунулись. Метрах в двухстах ,по ту сторону колючки, оседала земля. Сразу же несколько темных фигур неуклюжими прыжками кинулись от воронки к воронке. Оставшийся пулемет старался как мог, но ничего не успевал, пока его не поддержал еще один. Бегущие солдаты исчезли; последнему очередь угодила в спину. Выгнувшись дугой, он упал лицом вниз, стал биться по прихваченной заморозками траве, как большая ящерица с прищемленным хвостом. На моих глазах впервые убивали людей. Так бы и завыл, а я почему то заплакал; стыдно товарища, да слезам не до этого. В пулеметную прорезь глядела зоркая сволочь; для немецкой атаки расстояние в 200 метров невелико - нас заметили. Закончив стрелять по перебегавшим, немец сменил прицел и скорой очередью пальнул в землю в метре от воронки. Сосед еле успел притянуть меня, как вторая очередь смела все комья с краю, усыпав нас землей. Ни он, ни я, более не высовывались. Разведка кончилась.
Слившись воедино, сидели в мелкой воронке два серых кома. Правый трясло нервной дрожью и плачем. Левый лежал тихо. Время ковыляло медленно и тягуче. Мерзкая земля холодила обессиленное нервной депрессией тело, задубевшие в вынужденной неподвижности. Где-то стонали, что-то кричали. Из недалекой воронки слышался непередаваемо тоскливый зов: "Братишки, помогите... Ох..о.. Ох...братишки, где вы.. по..мо..гите!". стучал пулемет, а сверху висело низкое небо, совсем не торопясь меркнуть. Минуту за минутой выстраивались в часы, мучительные, как зубная боль.
- Кореш, а кореш. Вроде сюда ползут.. Слышишь, стонет? Я ничего не разобрал, находясь в равнодушном отупении. Солдат завозился, надел на приклад каску, высунулся из воронки. Пулемет молчал
- Вправду ползут. Да шевелись ты, шалава, чего околеешь. Оно хоть и осень, а холодно, земля очень мокрая. Вон, вон, видишь? Чуть шевелиться - это он ползет и стонет.
Нам в лоб очень медленно полз солдат, не отрывая от травы непокрытой головы. Метрах в 10-15 путь преградил убитый. Обогнуть или оттолкнуть его у ползающего видимо не хватало сил, добравшись до трупа он затих. Мы начали думать ,что он умер, только из-за мертвого тихо появилась очень белая кисть. Выдвинулось плечо, показались забитые землей спутанные волосы. Он полз.
-"Если перевалит на нашу сторону, вскакиваем и тащим"- шепчет сосед. Тот замер, перегнувшись пополам через убитого. -У ...Черт, не дотянул! Все равно пошли. Раз два! Пшеел! В воронку его бросили, сами упали сверху, с опозданием на секунду засвистел свинец. -Помоги перевязать. Лежа на боку,неудобно раздевать бесчувственного человека, но я все же кое-как расстегнул шинель, фуфайку. Там все слиплось от крови, она легко парила. Ножом вспоров гимнастерку с рубашкой, красными от крови руками сосед нащупал на спине пулевые дырки и заткнул их затычками из бинта, как бутылочные горлышки. Раннего уложили в средину, грея своими телами, он попискивал, не открывая глаз. Опять потянулось проклятое время. От крови и голода тошнило. Я давно не чувствовал бьющегося в безостановочной дрожи тела. Не чувствовал, что стараюсь согреть мертвого. Тихо и незаметно умер солдат. Мы его не тронули.
Перед сумерками немцы устроили арт налет, а нам было уже все равно - жить или умирать. Когда на поле поползли санитары и наступила темнота, мы покинули запомнившуюся на всю жизнь воронку, добрались до траншеи. Там же мой случайный товарищ исчез.
В командирской землянке находился незнакомый майор. Надо подумать, мой вид удивил даже видавшего всякого майора. Он молча налил кружку кипятка и сунул в скрюченные руки, пальцем указал в угол землянки. Я отошел. За мною, привязанная к поясному ремню за оборванную лямку, волочилась по земле громыхающая, как медная копилка, вдрызг разбитая радиостанция. Майор занимался своими делами, а я в своем углу блаженствовал с кипятком.
-Ну как,отошел? - спросил Майор. -Так точно... -В таком случае доложи кто ты? -Прикомандированный радист. -Так так. Помнишь, к кому являлся, когда сюда шел? -Так точно. Помню. -Раз помнишь, то хоть сегодня, хоть завтра утром следуй в обратном порядке в свою часть. Твоя служба тут кончилась. Будь свободен.
В темной и пустой траншее сидели другие солдаты. Ни рыжий бороды, ни солдата в зеленой английской шинели. Даже недавнего товарища не нашел. Может, темнота помешала. Стало так тоскливо, что я ушел, не дожидаясь утра.