Глава 2.
Ночь была крайне беспокойной. Сначала Бахметов сидел у постели обессиленной Маши − Илонка же в это время, смахивая с век слезинки, бегала из комнаты в комнату от Маши к впавшему в забытьё Адику, делая обоим компрессы, и давая пить той и другому заваренные специально для каждого травы. Когда Адик начал громко бредить, Бахметов перешёл к нему; а Маша, слава Богу, наконец, задремала.
− Уж и не думал узнать о себе то, что узнавать не стоит, ибо знание это только морочит жизнь? – бормотал Адик и вдруг открыл глаза; обведя ими комнату, он грозно и отчётливо повторил. – Морочит! – закрыв глаза, он пролежал молча с минуту. Бахметов вздохнул на невольно продолжившиеся собственные рефлексии. – Нелегко носить в теле душу Барклая; тем более, в таком теле, − засмеялся Адик и сильно выругался. – Вступай, вступай на путь чистки ради согласия…− Адик говорил хриплым голосом, и слова вырывались энергией напряжения иглы осциллографа, нервно пишущего бесконечную горизонталь картины мира. Бахметов почувствовал, как в этом потоке аритмичной монотонности фраз вдруг подёрнулась сгустившаяся перед его глазами пелена – голова и плечи стали терять плотность и определенность физического положения в этой точке Вселенной. – И если ты не готов…
К чему он мог не быть готов, Бахметов уже не услышал, поскольку ушные раковины заполнились шумом водянистой стихии – скорее, даже гулом какой-то гигантской дышащей реторты. Гул зазвенел уже под потолком и выхлопом вышел через форточку в ночь. Через открывшееся небесное дно вниз понеслись теплые искринки рождественского талька, и сердце захватил поток благостного покоя – все, буквально все вокруг, дрогнув, застыло в пульсирующем объеме самой кожей чувствуемого волшебства. Хотелось оглянуться, чтобы уверить себя, что волшебство разлито везде, что нет на земле ни одной вещи, ни даже одной её складки, ни одной молекулы и атома, к чему ни коснулась бы животворящая сила Творца. «Творца» – жгучим шепотом повторил сам себе Бахметов и прикрыл глаза.
Сколько времени он сидел внутри мягкого кокона энергий прохлады и радостной свежести, понять было невозможно – может быть, пять минут; но, скорее, вечность. Сердце было умиротворено; а тело представлялось прозрачной, хоть и упругой точкой разреженной вселенной счастья.
Не сразу и едва ощутимо из самой себя подернулась волна безвременного океана, а затем как-то всё поколебалось в смятении. Не верилось до конца, что чем-либо может быть сокрушена мощь безмолвия, но в страшную секунду вдруг была разодрана ткань пространства перед глазами и в дыру вывалились жуки – не жуки, пауки – не пауки, не звери, не птицы – но явная нечисть; все это стало быстро заполнять комнату, оседая в углах, ногах, на стенах и потолке, сдуваемое дыханием вселенской неотвратимости, но вновь липнувшее и липнувшее на прежние места с вампирским остервенением и даже намерением смысла.
Неслышное дыхание разметало упорные ряды дряни, и вот уже в щелях гнили ненавистные останки – не приходила, однако, уверенность, что её армия побеждена навсегда. Скорее, было ощущение, что замиренная нечисть выбирает момент для удара. «Чем более глубоко ты влезаешь в чьи-либо обстоятельства, тем больнее мера ответственности за решение и результат» – произнесенная когда-то фраза отца стала жечь затекший затылок. Картинка на мгновение дернулась – из роя танцующих в свете песчинок соткалось веснушчатое лицо забытой Эрики; и опять раздался дробный звук барабанного марша, который отчего-то управлялся волей Раевского. «Tu t’entêtes à tout tenter, tu t’uses et tu te tues à tant t’entêter» – нараспев с каким-то сожалением проговорила из-за плеча Сашенька – концовка фразы, кажется, была произнесена уже Ариадной. «Девка плачет, а белка скачет. Скрой!» – тихо прошептал Машин голос, и непонятные слова растворились в стоне Адика.
Бахметов повторил было Машины слова, но вдруг вздрогнул и прошептал: «Миссия!». Ну, конечно же, в этом – и есть его миссия. И не только его. То, над чем он думал последние месяцы; то, что его морочило – прямо по слову Адика, – чуть ли не со дня приезда в Россию – наконец, разрешилось. Что разрешилось, какая миссия, в чём её смысл и по отношению к чему, Бахметов оценить не успел, потому что сообразил – даже не сообразил, а почувствовал, что его разбудил телефонный звонок. Вытащив трубку из кармана, он был оглушён вибрациями волн, в которых повис визгливый голос Хилькевича, будто из подземелья кричавшего о том, что нужно срочно прибыть в офис, и что на серверы уже десять минут идёт непрерывная атака. Бахметов кивнул и выключил трубку, Адик, укрытый тёплым пледом, мирно спал на диване. Открылась дверь и в комнату заглянула Илонка. Бахметов приложил палец к губам, и побрёл в ванную умываться.