Как все скоротечные союзы, наш начинался неистово. Такие заключаются лишь затем, чтобы вскоре прерваться. И кроме двоих это понимают все.
А потом – пустота, слепят воспоминания: закроешь глаза и видишь долго яркий туманный отпечаток, как от лампы. А внутри пустота и ничего.
Конец ноября время в Городе колючее: холод может наброситься резко. Утром минус десять, а через час – минус двадцать с ветром. Вечером из офиса все ушли, но еще парят в воздухе шутки, обрывки ненаписанных циркуляров, сыплют по полу не поставленные запятые и кавычки, а в щели у плинтуса застряло забытое тире. Я сидел, и снова, и снова внутри меня то вспыхивал, то угасал тот свет, что остался в памяти о недавней любви. Вдруг неслышно отворилась дверь, в комнату вошла Красотка. Худенькая, стройная, брюнетка, почти цыганка, с цыганской таинственной улыбкой. Вошла или бесшумно появилась. Я никогда не гоню прочь случайных гостей. Длинные темные волосы, пронзительный загадочный взгляд из черного мрамора. Холодные руки сжимают сумку, садится за стол, охотно пьет горячий кофе. Рассказывает о себе и неожиданно достает три немного потертых небольших картинки, запаянных в прозрачный целлулоид: «Это племянник Фрэнка Синатры, это столичный театр, это…» Отогреваясь в тепле и после кофе, ее пальцы указывают на портретики артистов-гастролеров, слегка пощелкивая ногтем по ламинированным цифрам, губы шепчут цены на билеты. Она предлагает купить билет на концерт. Какой, зачем, куда? Но я почти не слушаю, напевая только тихо «Come Fly With Me». Пришелица говорит быстро, складно, немного заучено, не сбивается, когда я расспрашиваю ее о себе. Она материализовалась из этой ноябрьской тьмы, появилась из холода осени, неиспытанных чувств, неподуманных мыслей. Может, это городской дух, живущий средь бетонных и стеклянных граней мегаполиса. Современная нимфа, что вместе с другими бесплотными властями стихий обитает внутри огромного хаоса и порядка Города. Того, который благодаря им пульсирует, дышит, размышляет, разговаривает и чувствует, не уставая. «Зачем она прислана? Купить билет? Да!» – думаю я: «Но что взамен?» Есть люди, приносящие удачу, таких древние цари Вавилона приказывали носить на руках, отдавали им почести равные царским. Благовония, мирра и самые изысканные яства. Их почитали и берегли. Слава тому, кто принес добрую весть, кто притягивает удачу как магнит. Будет везение и будет всё. Красотка блеснула очами и легкой, лукавой, дерзкой и божественной улыбкой, и вдруг я понял: она из тех, кто несет удачу! Понял, что везение снова вернется ко мне, а если повезет, то... Я купил билет в театр, мы попрощались, она ушла, растворилась, исчезла. Не оставив за дверью шагов. Обратилась в облако альфа-мезонов, а я не спросил, как ее зовут.
Я судорожно мял в руках театральный билет, в фойе прохаживались одетые в вечернее элегантные пары, благородный гулкий гомон театра перед спектаклем, мягкий электрический свет тек из настенных светильников в матовых шарах. Я вертел головой в надежде встретить ее, она обещала прийти, она обещала... Я сжимал и разжимал в узком брючном кармане смокинга ключ от номера 906, туда мы покатим на мягких баллонах лимузина после. Ее не было. Тот тип людей, мнимых ценителей, которые морщатся и отворачиваются, и моргают презрительно именно в нужный неудачный момент пьесы, чтобы показать себя интеллектуалами и театралами, а на самом деле тупы как дерево, этот тип людей, прежде мной презираемых, стал теперь совершенно безразличен, ибо отчасти и я сам стал таким, растворившись в ожидании. С напряжением слушал оперетту, а внутри пустота досады: может, она придет позже?
Я целыми днями сидел на углу Библиотеки имени Истины и Большого проспекта, наблюдая, как на горизонте рождается март. Так бывает, когда почувствовал весну и влюбленность, и вдруг понял, что все красиво: и надпись «полиция» на мундирах наряда, и углы гранита метро, и серые голуби, суетящиеся у канализационного люка. А где-то на самом краю самого высокого здания невидимый скрипач смотрит на город, но не все могут видеть его, а точнее даже никто, но лишь некоторые слышат, как он играет Вивальди. Я смотрел на город и думал о ней, а думала ли она обо мне?
Я чувствовал с каждым днем сильнее, как Город смотрит на меня, он видит меня окнами домов, подмигивает пролетами лестниц в подъездах, улыбается арками мостов. На исходе дней я вышел из дома около утра, остановился около тьмы, на миг прикорнул возле неба, потом гулял вдоль вселенной. Вернулся, пришел в кассу, взял билет на новый безнадежный спектакль, чувствуя себя поэтом, который по рассеянности путал прошлое и будущее в стихах: писал о свершившемся, а получалось о том, что свершится. Я обернулся. Она!
За окном была весна, я говорил и говорил, и гулко полусферами слова упирались в потолок, Мими, так ее звали, томно, по-балетному откинулась на спинке стула, рука скользнула по воздуху, как лебединое крыло, легкое, не весящее ничего, состоящее лишь из одного белого и сияющего. Ей за двадцать. В повороте головы черные волосы сбились на сторону, открыв лицо. Наши взгляды встретились, ее губы чуть приоткрыты. Она смотрит в глаза, не отрываясь, белые искры заполняют все вокруг, я вижу лишь ее взгляд. Разрез темно-бордовой кофточки приоткрыт, беззащитная ключица, над ней точка-родинка, краешек чего-то кружевного черного, ниже взгляд не пускает гетинаксовая пуговица. Ее кожа прозрачней и ровней бумаги. Она гибко потянулась, повторяя форму старинного стула, скрестила ноги в черных до колен артиоли на каблучках. Короткая юбка, черные колготки, и…
Все сказано, сделано, запомнено, записано, учтено, собрано и куплены билеты. Мими делает милую затяжку тонкой сигаретой, встает и уходит, остается извивающийся искуситель – запах ее легкого табака. Остается взгляд в памяти закрытых век. Она уходит целеустремленная и верная себе. На прощанье лишь слышу: «Повезет!»
***
Я помню, я знаю. Теперь хожу, оглядываясь на мир, мое маленькое и спокойное счастье со мной: уверенность, выверенность, везение. Играю ли в случайном автомате в казино или это долгий вист за зеленым столом, или это внезапная ставка на любую лошадь – все возвращается стократно. Но счастлив ли я совсем, но весел ли? Но сияют ли мои глаза, когда я иду навстречу толпе? Мими исчезла и, может быть, навсегда. Хотя ничего не может быть навсегда в этом мире, разве нет?
Я долгими вечерами сижу в просторном номере 906. В центре – большой стеклянный рояль. Вокруг череда воспоминаний: призрачных, целофановых, полунемых. Стеклянный рояль необыкновенно звучит, особенно в лунную ночь, когда хрустальные орхидеи искрятся светом золотой луны, а фокстрот волнует и требует продолжения. Я кладу руку на холодную крышку, и музыка, как ток, проходит через меня и уносится дальше в вечерний мир. Я вспоминаю вкус сигар. Терпкий аромат, горечь смолы, ароматный плотный, как облака, дым. Вспоминаю вкус крепкого, точно сваренного кофе. Густого, как олифа, если качнуть фаянсовую белую чашку, оно не стечет, а останется на стенках. Сладкий и просветляющий. Кофе, по капле текущий в каждую жилку, радующий, наполняющий жизнью, энергией.