В истории русской поэзии XX века Николай Заболоцкий находится как бы в тени своих великих современников: известных каждому со школьной скамьи Блока, Есенина, Маяковского или «большой четверки», образующей своеобразные интеллигентские литературные святцы – Мандельштама, Пастернака, Ахматовой, Цветаевой. А между тем, это фигура ничуть не менее значимая, ничуть не менее крупная, это фигура из Пантеона.
Эволюция Заболоцкого-поэта вообще не имеет себе равных в истории нашей словесности последнего столетия. Она довольно четко разбивается на три этапа. Первый – ранний Заболоцкий, Заболоцкий «Столбцов» ‒ своего дебютного поэтического сборника, полного иронии, гротеска, тяготеющего к абсурдизму. Это время ОБЭРИУ (Объединения Реального Искусства), куда входили Хармс, Олейников, Александр Введенский. Все обэриуты погибли в годину Террора, выжил, пройдя через лагерь, только Заболоцкий. Второй этап (30-е годы) – период, когда наш поэт пишет «Торжество земледелия», «Лодейникова» и другие произведения натурфилософского характера. Он читает Николая Федорова и Вернадского, переписывается с Циолковским. Идеи оригинально понятой философии русского космизма становятся живой тканью поэзии Заболоцкого. Третий этап (примерно с 1946 года до смерти) – это время, когда Заболоцкий обращается к традиционной гармонии, создавая поэзию такой «неслыханной простоты», к которой в конце жизни стремился, да так вполне и не пришел Борис Пастернак. В то же время – это поэзия невиданной силы, отмеченная такими шедеврами как «В этой роще березовой», «Где-то в поле возле Магадана», «Старая актриса», «Некрасивая девочка».
Мы же выберем отрывок из поэмы «Лодейников», ибо все же более всего Заболоцкого – поэта и мыслителя – волновала тайна природы и соотнесенность человека с этой тайной.
Лодейников склонился над листами,
И в этот миг привиделся ему
Огромный червь, железными зубами
Схвативший лист и прянувший во тьму.
Так вот она, гармония природы,
Так вот они, ночные голоса!
Так вот о чем шумят во мраке воды,
О чем, вздыхая, шепчутся леса!
Лодейников прислушался. Над садом
Шел смутный шорох тысячи смертей.
Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Природы вековечная давильня
Соединяла смерть и бытие
В один клубок, но мысль была бессильна
Соединить два таинства ее.