Мы живём в домах, построенных другими. Мы ходим по городам, спроектированным не в этом веке и даже не в том. Архитекторы прошлого. Они построили всё здесь, в этом мире, и покинули его. Что мы можем сделать сравнимого с этим?
Ничего. Разве что строить себя и свой вымышленный мир, который при должном уровне безумия может стать таким же настоящим. Делать своё существование всё менее значимым, а свою сущность — всё более независимой и свободной от него.
Существовать значит присутствовать в мире в виде скопления или набора отношений частиц, составляющих нас, но эти отношения настолько эфемерны, что делать ставку только на существование и работу над улучшением его было бы недальновидно. Тренируясь воспринимать другие измерения, видеть внутреннее устройство вещей и причины событий, не останавливаясь на следствиях, мы увеличиваем процентное содержание вечности в себе и оставляем подверженной смерти лишь небольшую часть. В общем, я хочу перестроить существование в сущность, благо в чём-то они уже совпадают.
Пока я занят заготовлением древесины: её нужно много, очень много. Я хожу по лесу своих убеждений и стараюсь выбирать деревья постарше и понадёжнее, но не все брёвна выходят одинаково крепкими. Может быть те, что полегче, пойдут на внутреннюю отделку, а для стен нужны самые тяжёлые и стоящие мне большой части душевного спокойствия и жизненных сил.
Нельзя создавать из пустоты. Строя вымышленный мир, мы всё меньше принадлежим миру реальному. Творец умирает в своём творении. (А домовой — в своём доме.) Главный труд неизбежно остаётся незаконченным. Последним венчающим всю конструкцию элементом становится смерть автора.
Да и в любом случае, если и есть то самое, ради чего всё, — то, что мы чувствуем, но выразить не можем, — оно где-то там — с той стороны, не с этой. Мы ходим вокруг да около, оставляя самое важное невысказанным, но обозначенным. Оно влечёт нас, и приближаясь к нему, мы умираем, одновременно становясь бессмертными.
Мой дом в виде отдельных брёвен, досок и кусков черепицы плывёт по разным рекам Земли и других планет, а написанные мной слова суть гвозди, которые их когда-нибудь скрепят — неважно, здесь или там, в осязаемой среде или в бесплотном посмертии, в актуальном бытии или в неосуществлённой возможности: вечная неразрушимая сущность моего дома будет стоять, пронизывая шпилем миры и ожидая пришествия вечной и неразрушимой части меня.