Я вырос на окраине белорусского города Могилева. В восьмидесятые годы прошлого века "развлекательных мероприятий" для тинейджеров в городе было мало: домашние матчи футбольной команды "Днепр" и кино.
Новые фильмы шли в трех кинотеатрах, и я старался смотреть практически все – кроме индийских (исключение – "Танцор диско"). К концу десятилетия советские фильмы стали разнообразнее и – в какой-то степени – ближе к окружающей меня реальности.
Из всего потока перестроечного кино я хочу вспомнить четыре условно "молодежных" фильма 1988-1989-го. Я не критик и поэтому не буду пытаться их анализировать. Мне прежде всего интересно вспомнить обстоятельства, при которых я в первый раз посмотрел каждый из них, контекст, в котором это произошло и свои первоначальные впечатления. Плюс, я добавлю комментарии, появившиеся после более поздних просмотров.
Меня зовут Арлекино
Середина лета 1988-го года. Могилевский кинотеатр "Родина" – "второй по значению" после "Октября". Полупустой зал - возможно, потому что лето и людям не до кино.
Мне 16 лет. Я перешел в десятый – выпускной – класс, живу с родителями на Рабочем поселке. Это – окраинный район города, очевидно, не так уж сильно отличающийся от пригородного поселка в Гродненском районе, где живут герои "Арлекино". И они всего на пару лет старше меня.
Говоря современным языком, я должен был бы легко "идентифицировать себя" с парнями из фильма – тем более что фильмов, сколько-нибудь приближенных к реальности, тогда выходило еще очень мало.
Но идентифицировать себя с героями получилось лишь отчасти. Да, они жили в той же реальности, что и я, ходили по улицам почти такого же города. Чем-то они были похожи на ребят из моего района, но в них было и много фальши, "киношности" – я тогда это почувствовал, хоть и не мог сформулировать.
Фальшь проявилась и на уровне диалогов, и на уровне деталей: одежды и причесок. Если ребята в Могилеве так не выглядели, то вряд ли могли выглядеть в Гродно – всего в 400-х километрах, подумал я.
Но больше всего не понравился главный герой, Арлекино. Я ехидно подумал, что такой "кликухи" у "основного пацана" быть не могло. "Арлекино" - это, конечно, не "Петух", но где-то рядом. Вся рефлексия героя показалась неестественной – хотя слова "рефлексия" я, конечно, не знал. Люди из этой среды не рефлексируют – не обязательно потому, что им не хватает умственных способностей (они у всех разные), а потому что они привыкли жить инстинктами.
При этом я подумал, героя сделали таким специально – ради "киношности", потому что такие "правила игры".
Много позже я обратил внимание на то, что фильм был снят по пьесе Юрия Щекочихина о подмосковных "люберах", и понял, почему органично перенести это историю из Подмосковья в Гродно у белорусского режиссера Валерия Рыбарева не получилось: там просто не было "люберов". Или, по крайней мере, их не было в том виде, что в Подмосковье. В фильме ребят из пригорода, приезжающих в город на электричке, называют "вагонка" – вроде как "вагонная шпана". Возможно, это слово придумали авторы фильма, как придумали и самих этих гродненских "люберов".
Да, гопники с окраин ненавидели волосатых "неформалов" и при случае могли постричь кого-нибудь из них – совсем как в фильме, здесь все "схвачено" верно. Но вот в "социальный конфликт" ребят из пригорода ("бедных") и городских мажоров-фарцовщиков ("богатых") я не поверил ни тогда, ни потом.
Зато, пересматривая фильм через много лет, я обратил внимание на интересную документальную и полудокументальную фактуру. В 88-м в глаза это не бросилось: что-то подобное я постоянно видел вокруг себя. Но сегодня эти кадры – любопытный "документ" реальности, которой уже нет: цыгане, идущие через железнодорожные пути и на ходу поющие песни, мужики на дрезине, мероприятие с участием кришнаитов и прочих "неформалов", безумный поэт Стась, читающий стихи и толкающий телеги, такой же безумный "поедатель стакана".
Маленькая Вера
Сентябрь 1988-го. Я учусь в десятом классе. После занятий на УПК я подхожу к расположенному неподалеку самому большому кинотеатру Могилева – "Октябрю". Такой длинной очереди в кино я еще не видел: она начинается в кассах, выходит на улицу и огибает угол кинотеатра. Фильм, на который так ломятся, - "Маленькая Вера". В тот день я на фильм так и не попаду, посмотрю его через несколько дней – когда очереди несколько уменьшатся.
Такой интерес к фильму был связан с "эротическими сценами" – тогда в советском кино еще редкими. Смутно припоминаю пуританские газетные статьи, в которых фильм ругают за эту самую "эротику".
С сегодняшних позиций та "эротика" кажется минимальной: сцена секса главных героев, очень невинно снятая, и несколько кадров, в которых Вера в исполнении Натальи Негоды показана в разной степени обнаженности.
Тогда, в 88-м, главным впечатлением от фильма стали не эти сцены. Скорей бросилось в глаза, насколько реальность фильма близка реальности, в которой я жил сам. Показанный в фильме пролетарский быт индустриального Мариуполя (тогда еще Жданова) не так уж сильно отличался от пролетарского быта индустриального Могилева.
До этого в советском кино я подобного не видел: если в нем и присутствовал реализм, то "социалистический", а не "социальный" – который потом презрительно назовут "чернухой".
Герои тоже были вполне узнаваемыми – особенно Вера, да и ребята, с которыми она общается – ждановские гопники.
Понравилась сцена в милиции: Вера пришла дать ложные показания, чтобы выгородить отца, а в той же самой комнате допрашивают ее знакомого гопника. Посреди допроса гопник оборачивается к Вере и спрашивает фамилию какого-то пацана, которого он знает только по "кликухе".
Вопросы к сюжету возникли у меня лишь при следующем просмотре – уже совсем в другую эпоху. Главный вопрос: даже если поверить в "чувства" между Верой и Сергеем, внезапно возникшие с обеих сторон, непонятно, зачем Сергею было переезжать к тупым родителям Веры из своей общаги, где он летом прекрасно жил один в комнате? А ведь основной конфликт фильма возник именно благодаря этому переезду, иначе его просто не было бы.
Но в любом случае, "Маленькая Вера" – вполне достоверный "документ" позднесоветской реальности.
Асса
Начало августа 1988-го. Мои последние школьные каникулы. В ДК Химволокно – на главной концертной площадке Могилева – проходит редкое для города мероприятие: премьера фильма "Асса" с концертом групп "Вежливый отказ" и "Алиби" и встречей с участниками съемочной группы. В Москве премьера "Ассы" состоялась еще в апреле, а к августу фильм доехал и до Могилева.
Вообще, могилевских показов "Ассы" было несколько, и на вечерних играла только одна из двух групп. Но я – благодаря старшему брату – узнал, что на утреннем показе выступят и "Алиби", и "Отказ", и пришел именно на него.
Помню несколько мелких конфузов, связанных с этой премьерой. Фронтмен "Вежливого отказа" Роман Суслов перепутал Могилев с Гомелем, а какой-то безумный зритель после показа стал спорить с замдиректора картины (он и музыкант "Отказа" Дмитрий Шумилов, сыгравший "негра Витю" были "участниками съемочной группы"): "Вот вы говорите, что из фильма ничего не вырезали, а я точно знаю, что в конце Борис Гребенщиков должен был петь песню "Козлы"".
Но все это, конечно, мелочи по сравнению со "сносящим башню" воздействием фильма на меня – могилевского тинейджера, слушающего почти исключительно группы Ленинградского рок-клуба. Фильм понравился на абсолютно "нутряном", эмоциональном уровне: песни, странный герой со странным прозвищем Бананан, реальность, не похожая на то, что когда-либо видел в кино (и, тем более, в жизни).
Много позже я подумал, что это, наверно, был один из первых советских "постмодернистских" фильмов.
Конечно, вне контекста конца восьмидесятых "Асса" такого яркого впечатления уже не производит. Бросается в глаза, насколько не склеивается первоначальный "детективный" сценарий с музыкально-контркультурным антуражем, добавленным позже.
Думаю, режиссер Сергей Соловьев не слишком понимал рок-андеграунд, но чувствовал его неординарность и энергетику и потому вставил в фильм в ущерб правдоподобию, сюжету и всему остальному.
Сегодня "Асса" кажется слишком сумбурной – хотя сумбурной и странной была и эпоха, в которую фильм был снят и выпущен.
Игла
Конец марта 1989-го года. Весенние каникулы в выпускном классе школы. Новый, открывшийся всего месяц назад могилевский кинотеатр "Ветразь". Зал на утреннем сеансе полон: уже много месяцев среди главных хитов местных киосков звукозаписи (вместе с "Разлукой" Наутилуса Помпилиуса и несколькими альбомами "Ласкового мая") альбом "Кино" "Группа крови", и молодежь примерно моего возраста пришла посмотреть на Виктора Цоя и послушать песни "Кино".
Для меня "Кино" тоже была одной из главных групп, вместе с "Аквариумом", "ДДТ" и "Алисой". У меня еще не было магнитофона, только проигрыватель, и я слушал все, что к тому времени вышло на пластинках: альбом "Ночь", песню "Хочу перемен" на саундтреке "Ассы", миньон с четырьмя песнями из "Начальника Камчатки".
Фильм – как и "Асса" за полгода до этого – "снес башню". Хотя сказать, что ничего подобного не видел, я не мог: уже была "Асса". С героем Цоя, Моро, - загадочным, циничным - я скорей мог себя идентифицировать, чем со странным Банананом, к тому же жившим в другом времени.
Антинаркотический посыл "Иглы" был мне не то чтобы непонятен, но, скорей, не близок: к счастью, тогда я просто физически был далек от наркотиков.
Вышедший в 2010-м году "ремикс" "Иглы" я посмотрел скорей с недоумением: зачем вообще это нужно было делать? В чем фильм за прошедшие двадцать с лишним лет устарел? И те, кому он в свое время понравился, еще долго будут его пересматривать.
Аргумент о том, что в таком виде "Игла" будет лучше воспринята молодыми зрителями, я тоже не принял. Молодые ребята, которые любят "Кино", посмотрят фильм таким, какой есть, а тем, кому "Кино" до фонаря, он не нужен никакой – ни "оригинальный", ни "ремикс".