После отчуждения Хини, кажется, что ничто не даст надежды вернуться к тому, кто может оплакивать убийство утонувших котят.
Говорящий из воображает себя уничтоженным армией вшей в его волосах, которые "вцепились в мучнистую веревку /И затащили его, маленького, грязного, обреченного" на близлежащую реку (2-4). Навсегда после этого момента он "осторожно" относится к полям на берегу реки (6). Спустя годы он стоит на том же месте и смотрит, как скользят угри, словно "вылупившиеся страхи" (11).
На фоне их плавности говорящий выглядит застывшим и удаленным от угрей и, более того, от пейзажа. В момент, когда он видит себя изолированным, он теряет свое место в мире как естественное существо.
Самое частое существо у Хини - Угорь, он появляется в работе чаще, чем любое другое животное.
Ассоциация с угрём
Для других поэтов, таких как итальянец Эудженио Монтале их поэзия описывает культурную мощь, она разыгрывает идеи и символизм, ассоциируя себя с угрем. Это животное, которому удалось выжить в течение многих веков, и поэтому неспособность Хини соединиться с этим животным и испытывать к нему дискомфорт означает большую боязнь того, что он будет удален из своей культуры и вытеснен из естественного порядка.
Этот страх и дистанцирование от животных переплетается и, возможно, проистекает из осознания человеком того, что его дискомфорт является лишь продуктом своего рода животной зависти или желания естественным образом сосуществовать с окружающей средой, из которой человек всегда исключен.
Хини демонстрирует беспокойство по поводу неизвестного, что представляют собой животные.
Дверь во тьму
Для поэта, который утверждает: "Все, что я знаю - это дверь во тьму", он не может постичь того, что существует за этой дверью ("Кузница" 1). Лягушки, вши и угри уже смешиваются с тьмой, потому что они населяют некую первобытную истину, которая по иронии судьбы превосходит научное или поэтическое знание.
Возможно, ни одно стихотворение не может лучше суммировать завистливое желание Хини ускользнуть от сознания человека и уйти в сырую реальность животных, чем "Полуостров".
Здесь Хини представляет себя как полностью удаленную от природы, не обладающую ничем, кроме силы "пройти" (4) по землеопаду, вместо того, чтобы "прийти" (5). Он созерцает "Легких птиц, скованные на собственных ногах, / острова, выезжающие сами в туман" (11-12). Сопоставление этих линий создает образ самих птиц, превращающихся в острова, которые исчезают в тумане.
Животные сливаются с природой таким образом, что человек должен оставить после себя чудо или ужас, чтобы смириться с тем, что они, в отличие от птиц, никогда полностью не станут единым целым с природой:
...возвращаются домой, не имея ничего, что сказать...
За исключением того, что теперь вы снимаете роли со всех пейзажей.
Этих вещей, основанных на своих формах, которые являются чистыми,
Вода и земля в её многообразии. (13-16)
Птицы в поэзии
В то время как Йитс никогда не выбирал между бессмертной жизнью в качестве золотой птицы в Византии и эфемерным существованием в разлагающемся человеческом теле, "Поклонение поэзии" Хини предполагает, что трафаретный рисунок птицы на подоконнике все еще обладает способностью изменять траекторию полета настоящей птицы (285-285).
Лонгли, кажется, наиболее комфортно воспринимает, что какая бы птица ни изображалась на трафарете через поэзию, она всегда будет трафаретной, но он оптимистично надеется, что эта эмблема все еще может повлиять на его внуков или будущих поэтов, чтобы они услышали правду внутри искусственного.
Празднование" птиц, к которому он призывает, предполагает любовь к другому, которая не включает в себя самого себя. Лонгли уверен в своем признании, что "хорошие стихи"... ...делают людей более человечными", потому что они не могут быть ничем иным, как человеком. (Лонгли "Жизнь").
Тем не менее, птица остается образцом для поэтов - трансцендентным нарушителем всех границ, способным на метаморфозы, которыми дорожит Лонгли.
Заключение
Человек - единственное существо, униженное собственной наготой, единственное существо, которое пытается заполнить пропасть между тем, что есть человек, и тем, что нет, и единственное существо, которое называет и лягушку, и птицу "животным", стремящимся лишить уникальную Тайну своей необычности и конечностей. Тем не менее, мы не должны забывать, что люди все еще "многообещающие".
Хотя погружение в себя и в других может оказаться недостижимым навсегда, они попытались раскрыть самые человеческие части себя и раскрыть эти части без стыда.
Будь то лягушки, птицы, ирландцы или англичане, оба поэта, кажется, тянутся к моменту, когда глаза могут воспринимать друг друга без страха и, что более важно, наслаждаться своей разницей.